Осетинская литература XX века
Тедеев Георгий Алексеевич
ЧП
РАССКАЗ
В пятницу вечером, когда автобусы увезли строителей тоннеля — бурильщиков и разнорабочих, как-то внезапно потемнело и похолодало и повалил такой густой, первый в этом году снег, что в пяти метрах нельзя было ничего разглядеть.
Словно клочья вспушенной до воздушной легкости ваты, медленно опускались огромные снежинки, каждая из которых сразу же накрывала площадку размером с пятак, так что земля на глазах становилась белой.
Молодой инженер Барту только что выбрался из портального забоя, остановился, посмотрел на небо, вгляделся в его белую муть, туда, где уже различались отдельные хлопья снега, и ему показалось, что все это огромное небесное пространство сдвинулось с места, поплыло навстречу земле, которая встречала его мягко и бесшумно, словно впитывая.
У Барту закружилась голова. И он, весь во власти какого-то лихорадочного возбуждения, двинулся по тропинке, вверх по склону, к строению, которое почему-то называли конторой, хотя в нем жил только сторож. Настоящая контора находилась в райцентре, но жилище сторожа, тем не менее, все называли конторой — может быть, потому, что когда-то начальник строительства прожил в нем целую неделю.
Барту радовал сегодняшний успех. Утром, на планерке, в присутствии главного инженера и всего инженерно-технического персонала он предложил отказаться при выборке свода тоннеля — калотты — от дорогостоящих верхних штолен с тем, чтобы подобраться к своду после выработки боковых частей тоннеля, благо порода позволяла сделать это без особого риска с помощью маленьких взрывов. Это обещало значительный выигрыш во времени и существенное удешевление работ.
Барту сказал это как-то мимоходом, однако на него посмотрели не только молодые инженеры, но даже и старые, опытные.
И сам главный посмотрел. Эффект заключался в обыденности тона, которым выкладывал свои соображения молодой инженер.
На минуту в камере тоннеля, где проходила планерка, воцарилось молчание. Это было торжество Барту, но он не пошевелил ни одним мускулом лица, хотя сердце в груди плясало, как сытый ягненок на мартовском солнце.
— Н-да... — главный посмотрел на Барту задумчиво, с явным интересом, и сказал: — Смело и, кажется, дельно. Весьма! Обдумать и доложить в понедельник! С расчетами!..
И теперь, оставшись на выходные дни в конторе, Барту полагал, что утром еще раз на месте осмотрит калотту и прикинет все возможности придуманного им способа, чтобы в понедельник языком цифр окончательно убедить начальство.
Он был уверен, что это не составит для него большого труда, потому что чувствовал в себе большую творческую силу. И это наполняло все его молодое существо сознанием собственной значительности. Раньше, глядя на громадные мосты, высокие здания, могучие машины, он испытывал уважительное, смешанное со страхом почтение к тем, кто создавал эти впечатляющие творения. Сегодня это почтение притупилось и казалось наивным, ибо Барту сам был одним из тех, на плечах которых, а пуще всего, — на разуме, держится могущество человеческое.
Вообще, думал молодой инженер, недаром ему все время казалось, что он способен руководить, управлять работой большого коллектива, что другие люди, не все, конечно, но те, кто не выдумает пороху, — а таких масса! — нужны ему всего лишь как инструмент хорошему мастеру...
Он выбрался на старую дорогу и направился к конторе.
К этому времени воздух будто стал жиже, и от этого звук терял силу в пушистых хлопьях снега, превращаясь в лишенный острых тонов шум и шелест. Возле конторы инженер остановился, посмотрел вокруг и удивился.
Прошло не более получаса с начала снегопада, но уже не различить было портала, в ясную погоду казавшегося рваной раной на боку горы вместе с черным зевом тоннеля. Пропали под ним в белой мути бульдозеры, экскаваторы, огромные самосвалы, вагонетки, горы чугунных тюбингов для обделки свода. Исчез стройный, словно натянутая струна, виадук на высоких изящных опорах, обрывавшийся в сотне метров от тоннеля. Сгинули плавные и стремительные закругления новой дороги, в солнечные дни напоминавшие своей вознесенной ввысь легкостью инверсионный след самолета во время виража.
Инженер покачал головой и ступил под крышу конторы.
Контора состояла из комнаты сторожа и закутка для хранения взрывчатки, расположенных в концах строения, так что серединная часть длиной в пять-шесть метров представляла собой что-то вроде сарая или крытого перехода. И даже здесь, несмотря на отсутствие ветра, порхали снежинки, как уставшие за день бабочки, выбирающие место для ночлега.
Барту перешагнул через порог. В комнате было почти темно, но он все же увидел темный силуэт сторожа, возившегося у топливника печки.
— Останусь у тебя, Сарт. Надо,— сказал инженер.
— Ну и хорошо, — откликнулся сторож, вздувавший огонь. — Топчан есть. Поужинаем чем Бог послал. Располагайся, Барту.
— Товарищ инженер, — Барту услышал быстрые, какие-то облегченные слова, будто их смысл не очень интересовал говорившего, — для чего в такую непогоду вы рискнули остаться в горах каменных?
Барту узнал голос рабочего забоя Расстриги и, включив свет, увидел его самого. Тот лежал. Накануне, подвернув ногу, растянул себе пяточное сухожилие и, видимо, из-за этого предпочел остаться у сторожа.
— Надо. Дело есть. — Инженер присел на топчан. — Чего в темноте сидите?
— Не так уж и темно, — сказал сторож. — Это тебе после улицы кажется, — Сарт начал дуть на занимавшийся огонь.
Барту все еще был во власти радостного возбуждения и потому ответ сторожа прозвучал для него как «бу-бу-бу». Но когда сторож уронил чайник, грохот перестроил направление мыслей инженера. Он повернул голову и неожиданно, по душевному движению, которое так хорошо знакомо всем счастливым людям, почувствовал жалость к Сарту и Расстриге... Серая, скучная жизнь, подумал он, это их вечная доля. И с этим им не дано расстаться, как черепахе со своим панцирем. Никогда не взыграет в них сердце, испытав радость открытия или творческий взлет мысли. Жизнь их — прозябание, которое никогда не осветится вспышкой вдохновенного озарения. Как не пожалеть их!.. Хотя, возможно, они и не ведают, что существование их так уныло, и, следовательно, не понимают своей ущербности. Мудра, однако, природа! Охраняя покой серых людей, она предусмотрительно сузила их поле зрения...
Инженер не был злым человеком, он просто любил думать бесстрастно, как это положено настоящему инженеру. И потому Сарт и Расстрига представляли для него только загадку, требовавшую исследования.
Он откинулся на топчан, сцепив под затылком руки, и уставился в шалевочные доски потолка.
Интересно было бы знать, чем такие люди живут? Ведь должен же быть стержень, поддерживающий их скучное бытие! Должна быть и какая-нибудь цель, к которой ползет их жизнь, как червь к сырому месту в солнечное утро!..
В это время Сарт, кончивший возиться у плиты, подсел к столу. Движение сторожа, воспринятое боковым зрением, нарушило ход мыслей Барту, и он, повернув голову, стал разглядывать сторожа. Сарт свернул самокрутку и закурил, потом достал из кармана помятое письмо, разгладил его по-крестьянски обстоятельно и стал читать, шевеля губами...
Занимательная личность, подумал инженер. Прожил шестьдесят с хвостиком — а как? Ну, была война... А дальше? Неужели выше карьеры сторожа не смог подняться! Или не хотел? Вряд ли...
Сарт был неразговорчив и мог бы показаться даже угрюмым, если бы не мягкий взгляд его желтых глаз. Лицо имел коричневое, выжженное горным солнцем. И усы были соответствующие — желтые, прокуренные. Гимнастерка и галифе образца военных лет — и где он их только находил! — были настолько застираны, что уже выглядели как желтоватый в рубчик вельвет.
Что-то военное, старое и солдатское навсегда застряло в Сарте, как печать давно отгремевшей войны.
Среди людей царит какой-то дух состязания, размышлял инженер. Приотставший или зазевавшийся ревниво догоняет ушедшего вперед. От этого выигрывает прогресс. Внутренний механизм развития — это вот такое состязание. А Сарт отошел на обочину жизни, потому что должность сторожа, требующая лишь созерцания в этих диких горах, есть не что иное, как неучастие в этом состязании...
Интересно, как он выглядит в городе? Там у него, слышал Барту, сын. Но едва ли они очень уж нужны друг другу. Ведь сторож, если ему случается поехать в город, чуть ли не в тот же день возвращается обратно.
чп
Инженер скосил глаза на Расстригу. Тот лежал в прежней позе — на боку. И скучал, потому что, Барту знал, Расстрига большой любитель поговорить. И Расстрига вообще личность куда интереснее сторожа, хотя бы потому, что в прошлом этот рабочий забоя был священником в городке районного масштаба. Жил он себе там, слышал Барту, безбедно, но в его легкомысленной голове беспокойно шевелились не совсем благочестивые мысли, а сердце тревожили греховные желания, не приличествующие пастырю, за что и пострадал — был расстрижен.
И тогда бывший поп подался в мир. Без специальности и трудовой книжки — это в сорок-то лет! — стал искать работу. Смотрели на него, опасались, но устраивали. Работал он на чаеразвесочной фабрике в Рязани — вместе с женщинами, потом на почте, оттуда ушел в пекарню, постигая мирские ремесла.
Но как-то прочитал в газете про затеваемое в горах Кавказа строительство и решил: гор не видал, как можно так жить, ну-ка, подамся туда. И все это из-за неуемного любопытства, которое выражалось в форме частых переездов с места на место. И теперь все, с кем он работал, называли бывшего служителя культа только Расстрига, так что один лишь кассир знал его полное имя — и то по долгу службы...
Был Расстрига худ, небольшого роста, лет за пятьдесят. Голова у него была сплющенная, с впавшими висками и острым лицом с выцветшими глазами, оживленными неудовлетворенным любопытством.
Молодому Барту стало скучно. Хотелось действовать. И не будь сейчас этой мерзкой погоды, он отправился бы в тоннель — свет там есть всегда — и занялся бы калоттой. А поутру, на свежую голову, можно было бы и за расчеты засесть...
— Кушать будем! Ужинать! — неожиданно пропел Сарт по-русски — и огорченно добавил: — Вот только соли нет — вышла. Но голодному все вкусно, съедим...
Утром Барту заспался. Разбудил его Сарт.
В конторе стоял полумрак, хотя — Барту посмотрел на часы — было десять. «Позавтракать и — в тоннель! — радостно подумал он, предвкушая удовольствие. — Что мне снег?»
— Сыплет по-прежнему. Почти по пояс навалило, — сообщил Сарт.
Барту это не удивило-такие снегопады часто бывают в горах, хотя для начала зимы это все-таки было слишком необычно.
Но, кроме снега, еще было что-то новое. Только Барту не мог понять — что. Инженер осмотрелся — в конторе, кажется, ничего не изменилось. Расстрига даже лежал в той же позе, в которой запомнил его Барту, — на боку, положив под щеку ладонь. А все же что-то было не так...
— В чем дело? — инженер глянул на Сарта.
Лицо сторожа было хмуро. Бурые брови сдвинулись, образовав из морщин над переносицей что-то вроде римской пятерки.
— А ты прислушайся, Барту.
— Ничего вроде не слышно — тишина... К чему прислушиваться?
— То-то и оно, — озабоченно сказал Сарт и прошел в угол комнаты. — Тишина оттого, что не слышно реки.
И тут Барту понял, чего не хватало ему. Серого, на одной ноте, шума реки, раздающегося и днем и ночью, и зимой и летом, во всякую погоду, к которому привыкаешь так, что он начинает восприниматься как тишина.
— Куда же она подевалась?
— Ночью сошла лавина и перекрыла ее под виадуком... Я уже сходил туда.
— А любопытно было бы знать, — пошевелился Расстрига, — надолго ли снег остановил реку?
— Снег немного влажный. Так что надолго, — повернулся к нему Сарт. — Может, на неделю.
Хорошее настроение, с которым Барту проснулся, почему-то начало тускнеть, как осветительная лампа при падении напряжения. И от этого жилище сторожа показалось ему и грязным, и тесным, как медвежья берлога. Барту поскреб в затылке.
Если Сарт прав, думал он, а Сарт прав, в горах ведь вырос, то обвал — это все равно что плотина. Временная пусть, но все же плотина, довольно прочная плотина, черт ее побери! А это значит, что выше виадука вода будет накапливаться. А там техника — автомашины, бульдозеры, тракторы... Что же будет из всего этого, если вода замерзнет в двигателях? Да если они даже просто побудут в воде? О, тупость человеческая! Наказать бы растяп!..
— Свет бы зажег, что ли, Сарт! — проворчал инженер. — Темно же, как в подвале!
— Тока нет. Снег липкий. Где-то, может, провода оборвало... Или, может, что-нибудь другое. Но тока нет...
Жидкий утренний свет раздражал Барту, и, кроме того, инженер чувствовал еще и какое-то неудобство. Что-то мешало, беспокоило. Не давало сосредоточиться.
Он посмотрел на Сарта и Расстригу и увидел их выжидающие, направленные на него взгляды. Чего они хотят?.. Ну, конечно, ситуация... того... чрезвычайная... Но при чем тут Барту? Тут не инженеру надо думать, а какой-нибудь чрезвычайной комиссии... Хотя откуда взяться чрезвычайной комиссии? Из райцентра, где база, пробьются сюда в лучшем случае дня через два-три... Но не станут — чего им пробиваться! Никто ведь не знает, что здесь такая беда!..
А можно ли вообще что-нибудь сделать?
Барту указательным пальцем почесал подбородок.
Положим, машины можно было бы отогнать куда-нибудь повыше... Но как к ним пробиться? Допустим, однако, пробились. И что?..
Ничего не получится. Ни один самосвал, даже эти японские бульдозеры, не одолеют такой снег... Нет, об этом и думать нечего!
Барту встал и глянул в окно. Снег залепил стекла, и за ним угадывалось мутное, как разбавленное молоко, пространство. «Нет, ничего не сделаешь!...» — вздохнул Барту.
— Позавтракать бы, Сарт, а? — инженер обернулся и опять встретился с выжидающими взглядами. — Найдется у тебя что-нибудь?..
«Я не волшебник! — раздраженно подумал Барту. — Что они от меня хотят! Думают, если я инженер, то...»
— Найдется... — Сарт ответил лениво, словно ум его был занят совершенно другим. — Найдется... Хлеб и сыр. И чай...
Завтракали молча. И каждый понимал, что чем бы ни занимал себя, что бы ни говорил, все же никуда не деться от этого обвала. И хотя никто из них ни должностью не был обязан, ни возможностями соответствующими не располагал, все, однако, понимали, что некое нравственное бремя ложится на их плечи, что нельзя сидеть сложа руки.
Сарт пил чай вприкуску — крепкими не по возрасту зубами разгрызал сахар и шумно втягивал жидкость. Расстрига хлебал суетливо и обжигался, причмокивая после каждого глотка.
И все это раздражало Барту. И он злился и на сторожа, и на бывшего служителя культа, хотя понимал, что такое раздражение для него унизительно и что причина его неудовольствия не столько в них, сколько в нем самом. Но ничего не мог поделать с собой...
— Барту! — инженер вздрогнул от густого голоса Сарта и повернулся к нему.
«Очень, должно быть, упрямый... — успел подумать он. — Вон какой у него крутой лоб!..»
— Да, — небрежно бросил он.
— Барту! У нас достаточно взрывчатки!..
Инженер поперхнулся.
— Ык-кха... Для... ык... чего... достаточно? — Барту закашлялся.
— Взорвать снежную плотину.
Барту расстегнул ворот рубахи и вытянул шею.
— Никакого толку... ык-кха... не будет, — хрипло сказал он. — Снег мягкий и рыхлый.
— Обвальный снег не бывает мягким, — Сарт невозмутимо похрупал сахар, затем шумно отхлебнул из стакана. — Если бы он был мягким, тогда бы вода сама пробила себе дорогу. Но он уплотняется до каменной твердости.
Сарт говорил по-русски — из-за Расстриги — и говорил трудно, медленно подбирая слова. И это тоже раздражало Барту.
— Хоть бы и так, — сразу ответил инженер. — Спуститься туда с виадука — а другой дороги нет! — затем подняться назад! Тут альпинист нужен. Для всякого другого это — верная гибель!
В комнате повисло тяжелое молчание. Сарт перестал пить. Расстрига поднял свою узкую голову с вдавленными висками и беспокойно смотрел то на сторожа, то на инженера.
— Спуститься — это что! — наконец выговорил Сарт. — А вот подняться — это дейст...
— Спуститься — тоже! Метров сорок — высота опор виадука!
— Все же это легче, — упорствовал сторож.
— А любопытно было бы знать, — встрял в разговор Расстрига, — почему не делают лестниц с виадука? Хотя бы на время строительства?..
Инженер вбросил ложечку в зазвеневший стакан и встал.
— Это глупо! — Он порывисто отошел к окну и, сунув руки в карманы, уставился на мутные квадраты стекол. — Во всех отношениях глупо! И не понимать этого!..
Трудно было догадаться, к чему относились слова инженера. Расстрига стал сизым от смущения, но Сарт отнес слова на свой счет.
— Риск есть, конечно, — рассудительно, басом, начал он. — В такую погоду по надобности выйдешь — и то есть риск. В горах без риска, хотя бы самого малого, и шагу ступить нельзя...
Сарт смолк, что-то обдумывая.
— Но ничего не делать — это... Вообще — неудобно и нельзя...
Он повернулся к Барту, все еще стоявшему у окна.
— Я о машинах... Слышал вот, что те два бульдозера за золото куплены. Значит, нельзя просто сидеть. Да и наши не рубль стоят... И еще...
— Что еще? — инженер резко обернулся.
— Нехорошо как-то получается, Барту, — вот так сидеть, — смущенно проговорил Сарт и, уже не глядя на инженера, добавил: — Мы ближе всех — мы и обязаны. Это как на передовой...
— Мы не имеем права брать взрывчатку, — резко сказал Барту. — Кроме того, что затея глупа, мы еще и нарушаем инструкцию. Закон нарушаем! Дело уголовное!
Сарт махнул рукой и встал.
— Как-нибудь разберемся... Не это главное...
Сторож начал одеваться — нахлобучил серую вытертую солдатскую ушанку и, кряхтя, влез, в защитного цвета ватник. Все это делал обстоятельно, не торопясь, и вид у него был будничный.
— Пойду, — не глядя на Барту, сказал он.— Взрывчатку возьму.
«Камень, а не человек! Разве он поймет!..» — зло подумал инженер, чувствуя нехорошее уязвление от упрямства сторожа. Ему казалось, что он стал меньше ростом и каким-то ущербным — по воле сторожа. И еще его раздражало сравнение с передовой.
«Что за народ эти фронтовики! — возмущаясь, подумал он. — На все смотрят будто из окопа!»
Плохо, однако, было еще и то, что в нем, в Барту, нарастала какая-то недостойная суетливость-качество, которое, он считал, присуще только мелким, неуверенным людям. Инженер несколько минут стоял, как вкопанный, потом кинулся одеваться.
— Опасно это, товарищ Барту! — торопливо заговорил Расстрига, ковыляя к своему топчану. — Разрушить нежную твердь!
И когда Барту, решительный и не замечавший Расстриги, уже поглядывал на дверь, бывший священник не выдержал и закричал:
— Не упорствуйте в дерзновении своем! Наставлял ведь нас святой апостол Павел: «А тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, — ярость и гнев...»
Инженер махнул рукой и ринулся во двор.
— Хляби поглотят дерзкого! — неслось ему вслед. — Внемлите, пока еще есть время, слову увещания!.. Господи! Спаси и помилуй!
«Остановить безумца! — соображал инженер. — Запретить брать взрывчатку!» Но когда в снежной круговерти качнулась размытая тень, инженер понял, что Сарт уже сделал, что хотел.
«Сколько упрямства! — Барту кипел от злости. — А ведь пойдет! И что я тут могу! Не драться же, чтобы остановить его!»
Он подбежал к сторожу, который уже направлялся прочь от конторы, и неожиданно для себя сказал:
— Пойдем вместе!
Сторож кивнул, продолжая идти, но через несколько шагов остановился и сунул тяжеленный мешочек со взрывчаткой в руки инженера.
— Подержи! Я веревку забыл и лопату... — сказал он по-осетински, и от этого слова сторожа показались Барту повелительными.
«Странное положение получается... — возмущался инженер. -Я — человек, умеющий мыслить, на поводу у... Да он может погубить нас обоих! Вот, пожалуйста, и плохая примета — вернулся с полпути!..»
Сторож вынырнул возле него, весь облепленный снегом. С лопатой он прихватил еще один мешочек взрывчатки, который он прижал к Животу вместе с мотком веревки. Огнепроводный шнур оттопыривал карман его ватника.
— Пошли! — густо сказал Сарт и вошел в снег по пояс. — Добраться туда — тоже дело...
Через сотню шагов оба уже запыхались. Барту чувствовал, что спина его становится мокрой. Взрывчатка с каждой минутой казалась все тяжелее. Он ронял мешочек, но дрожащими руками тут же поднимал его и тащился за сторожем. Сарт удивлял — едва ли он был сильнее молодого Барту, но шагал он как-то экономно и вроде не чувствовал усталости, хотя дыхание у него было шумное.
Но Барту уже устал, и оттого на одном из поворотов дороги, там, где она представлялась ему наиболее безопасной, сделал неловкое движение и упал, ударившись локтем о скальный обломок, засыпанный снегом.
— Больно? — обернулся Сарт.
«Как можно задавать такие глупые вопросы! — сердился Барту, потирая локоть и не отвечая сторожу. — Я тоже хорош! Слушаюсь и подчиняюсь!..»
Рука болела. Кажется, кожа на локте была содрана. Жгло, будто там был горчичник прилеплен. А идти оставалось еще порядочно. Еще нужно было выбраться на виадук, по которому тоже надо будет тащиться около километра, пока не окажутся над рекой... А дальше, дальше-то что?!
Барту впервые подумал об этом так ясно, и ему стало жутко.
Кто спустится вниз?.. Но, допустим, размышлял Барту злясь, кто-то спустился. И даже рванул обвальную массу. И что же?.. А ничего... Вода унесет его, как щепку!..
Инженер представил, как холодная вода хлынет за воротник, за пазуху вместе со снежной кашицей. Брр!.. А ведь он не жил еще, между тем как впереди — интересная, насыщенная жизнь!..
Инженер понимал, что эти мысли он подгоняет под обстоятельства. И знал, что это нехорошо, но в то же время знал и то, что в них есть зерно истины, той рациональной истины, которая не всегда гармонирует с общепринятой моралью. И эта крупица истины была как золотинка в горсти песка, ничего не стоящего без этой золотинки. Золотинки, которую не увидеть старыми глазами Сарта.
Между тем сторож барахтался впереди, смутно выделяясь в снежной круговерти. Упрямый, крепкий. С чем-то прочным, несокрушимо прочным внутри, как это бывает у стариков...
Вдруг Барту почувствовал внезапный, скачком возросший страх, заполнивший все его существо. Он тревожно осмотрелся. «Вышли на виадук!» — понял Барту и покачнулся.
Бетонные ограды виадука, время от времени проступавшие сквозь бесконечно опускавшийся снежный занавес, создавали ощущение ненадежности дороги. И инженеру казалось, что они с Сартом ходят по краю, над сорокаметровой пропастью. От этого захватывало дух...
— Отдохнем! — прохрипел Сарт и, уронив мешочек, повалился в снег.
Барту тотчас же выпустил взрывчатку и, задыхаясь, рухнул в мягкий сугроб.
Не разговаривали. Только дышали — жадно, глубоко. Это была та усталость, когда у вдыхаемого воздуха появляется явственный вкус, когда прикосновение усталыми членами к земле, снегу, траве, камням возвращает силы, а вместе с ними и желание жить.
Отдыхали недолго. Когда пошли дальше, инженер опять шагал за Сартом, переставляя ноги деревянно, уверенный, что никогда уже в его онемевшие мышцы не вернется жизнь.
И долго еще Сарт качался впереди. И долго еще инженер плелся из последних, как он полагал, сил...
— Пришли! — вдруг прохрипел сторож, и Барту, оглохший от мощных толчков крови в ушах, выронил ношу и упал.
Сторож шатался, как пьяный, но все же привязал конец веревки к ограде виадука и бросил моток вниз, подобрал лопату и отправил ее туда же.
Он посмотрел на инженера.
— Сделаем так... — дыша тяжело, с хрипом, начал он. — Когда... я... буду там... — сторож кивком головы показал вниз,— ты спустишь... ко мне... на веревке мешочки... Это тяжеловато... Но иного... выхода нет... Ты должен... справиться...
Сарт покачнулся и начал сворачивать самокрутку.
— А вообще-то... дело пустяковое... — бубнил он. — Вот только обратно подняться... Ревматизм... понимаешь... у меня... Иногда руки словно отнимаются... Хватка уже... не та... Но как-нибудь... выкручусь... Лишь бы тропку отыскать. Хотя бы козью... А там... как-нибудь... Старый опыт поможет...
— Какой? — деревянно спросил Барту.
— Военный... На войне кое-что умел делать... — не сразу и с неохотой ответил Сарт. Чиркнул спичкой, прикурил.
«Сейчас вспомнит какой-нибудь случай...» — с неудовольствием подумал Барту, но Сарт курил и думал что-то свое, глядя на товарища тяжело, с напором, будто взглядом пытался нащупать сущность молодого инженера.
Барту не понравился этот взгляд — так на живого человека не смотрят, подумал он. Словно он, Барту, был камнем, на который уставился задумавшийся сторож. И этот взгляд сторожа и дух махорки, от которого перехватывало дыхание, лишали молодого инженера воли.
— Может... — пролепетал он и встал. — Может... это... я спущусь?
Он ничего подобного не собирался говорить, слова эти сами Собой слетели с его губ, и теперь Барту, топчась на месте, ошеломленно смотрел на сторожа, сгорая от смертельного любопытства. Инженер не мигал, чувствуя, как на ресницах от этого округлялись слезы, которые он, окаменевший, не в силах был смахнуть или смигнуть. И Барту казалось, что сторож видит его насквозь.
— Нет! — думая о чем-то своем, сказал сторож, потом встряхнул головой и уже твердо добавил: — Нет! Это моя затея. Мне и делать. А ты молод для этого. Да и рука у тебя...
Инженер мгновенно ощутил все свое тело, покрытое испариной, и коснулся болевшего локтя. Он пошатнулся на ослабевших ногах, так что ему даже захотелось прислониться к Сарту, как к опоре.
«О, как нехорошо!»— ужаснулся он.
А сторож шагнул к ограде. Взял веревку,. покачался над кромкой виадука и сказал сурово:
— Спусти взрывчатку и иди в контору. Чего меня ждать! Я приду. Обязательно приду! Мне иначе нельзя! Не жди!
Присел, потом переполз через ограду, а там, упершись коленями в край виадука и кряхтя, начал спускаться. Барту смотрел на уже облепленный снегом узел, который вздрагивал, как живой, и наконец замер. Инженер покрутил головой, постоял в задумчивости и неуверенно, будто действовал чужими руками, начал вытягивать веревку, на конце которой обнаружил петлю-удавку, завязанную Сартом. Он долго смотрел на петлю, пытаясь понять ее назначение. Догадавшись, медленно наклонился и неуверенно захватил ею мешочек со взрывчаткой.
Спустя некоторое время он перебросил груз через ограду, с большим трудом остановив рванувший вниз конец. Спускал мешочек, упираясь ногами в ограду. Второй мешочек спустил более осмотрительно...
В голове, как хлопья падающего снега, мешались мысли — беспорядочные и непрошеные. Лучше всего было бы, конечно, вернуться в контору, ведь, в сущности, его пребывание здесь, на виадуке, не имело никакого смысла после того, как сторож спустился вниз. Но инженер не мог уйти, словно был привязан.
Вокруг, сколько видел глаз за мягко опускавшимися белыми хлопьями, лежала пушистая целина, которая казалась сгустившимся до осязаемой плотности светом. От этого трудно было различать границу между воздушным пространством и снежной массой. И только маленькая часть этой целины, там, где стоял Барту, была взрыта и переворошена...
Барту было плохо. Он потер лоб. Заболел, наверно, равнодушно подумал он. Перед глазами мелькали мосты, громадные здания, а Сарт, такой же громадный, заслонял все это собой. Что-то происходило с Барту. Он потрогал локоть. Должно быть, с усилием соображал он, прошло немало времени с тех пор, как Сарт исчез за виадуком. Жаль — он не глянул на часы. Но где же Сарт так долго?
Но вдруг инженер подскочил, будто подброшенный.
Мощный грохот, прокатившийся по ущелью, показалось ему, сплющил его до бумажной тонкости. И вышиб из него все, что составляло сущность молодого инженера вместе с недавней и стыдной гордостью.
Барту упал, но тут же, извернувшись, как кошка, подполз к краю виадука и закричал:
— Сарт! Са-а-рт!
Ответом ему был лишь нараставший внизу гул — серый, на одной ноте, привычный шум горной реки.
Долго еще звал Барту Сарта. И когда в горле запершило и голос стал хриплым, он побрел, шатаясь, как пьяный, по почти уже засыпанным следам. Шел, падал и вставал, чтобы снова идти. И какое-то парализующее замешательство не давало ему сосредоточиться ни на одной мысли. Время от времени он ударял ребром ладони по другой и стонал длинно, мотая головой.
Было уже почти темно, когда Барту, совсем обессиленный, ввалился в контору, напугав Расстригу.
— Товарищ инженер! — быстро и взволнованно заговорил тот, сев на своем топчане. — Что случилось? Где товарищ Сарт?
Барту опустился на стул и, уставившись куда-то в угол, не замечал пристававшего Расстриги. Бывший служитель культа ковылял по комнате, тряс инженера, спрашивал одно и то же одними и теми же словами, пока в его легкомысленной голове не мелькнула здравая мысль — напоить инженера чаем. Барту покорно выпил целую кружку.
— Товарищ инженер! — приступил опять к нему Расстрига. — Где товарищ Сарт?
— Не знаю... — Барту говорил медленно, не отводя взгляда от темного угла комнаты. — Кажется, погиб...
Потом повернулся к Расстриге и сказал уверенно:
— Погиб.
— Ай-ай-ай!.. — минут пять ахал Расстрига, всплескивая руками. — Такой человек! Как же так! Ай-ай-ай!..
Расстрига сел на свой топчан, продолжая охать. Потом, через некоторое время, черный силуэт бывшего служителя культа зашевелился.
— ТоварищчБарту! — зашептал он взволнованно. — А любопытно было бы знать — теперь как?.. Каково то есть будет его сыну? Ведь товарищу Сарту... Ведь ему... Ай-ай-ай!..
— Что ему? — как эхо, безучастно спросил инженер.
— Ему послезавтра в городе надо быть, товарищ Барту. Непременно надо быть! Во что бы то ни стало! — в голосе Расстриги был ужас.
— Зачем? Что ты? — медленно повернулся к нему Барту.
— Вот беда-то, товарищ инженер! Ой, беда! — Расстрига схватился за голову. — Там же у него увечный в шоферстве сын! Лет десять уже страждет в больницах! Сущий Иов многострадальный! И не будь товарища Сарта, уже... того... преставился бы... Вся семья — это они вдвоем. Товарищ Сарт заставляет его верить в исцеление! Это он умеет. И послезавтра решительная операция! Самая сложная! Какой-то доктор из центра прилетел! Товарищ Сарт должен быть рядом — непременно!
— Зачем?
— Ай-ай-ай!.. — застонал Расстрига. — Как же! Недужный сын у товарища Сарта стал как ребенок! И не дастся, если товарища Сарта не будет рядом! Измучился и не дастся докторам. Он так и написал товарищу Сарту! Вчера было письмо-то! Ай-ай-ай!.. — бывший служитель, охая, заковылял по комнате.
До Барту не скоро дошел смысл болтовни Расстриги. И ничто, казалось ему, уже не способно было потрясти его. Но когда он понял наконец в чем дело, то вскочил и схватил Расстригу за грудь рубашки с такой силой, что тот испуганно залепетал:
— Господи Иисусе!..
— Что ты мелешь! Повтори! Повтори! — закричал Барту.
Выслушав сбивчивый рассказ насмерть перепуганного Расстриги, Барту разжал руки, покачнулся и, повалившись на топчан, застонал, как от невыносимой боли.
Расстрига стоял над ним и, чуть не плача, повторял:
— Не может быть!.. Никак не может быть, чтобы товарищ Сарт погиб! Это такой человек! — Он положил руку на вздрагивавшее плечо инженера и крикнул: — Он очень сильный! Он появится! Ведь есть же справедливость! Не имеет права товарищ Сарт! Не имеет! Господи, где справедливость твоя! — взвизгнул Расстрига.
И тут слова застряли у него в горле. Дверь дрогнула от глухого толчка. Расстрига замер. Инженер пошевелился, продолжая вздрагивать.
Дверь скрипнула и медленно отворилась. Затем, так же медленно, словно в раздумье, что-то белое вступило в комнату, в которой именно в эту минуту вспыхнул яркий электрический свет.
Весь облепленный снегом, с чугунно-черным от холода лицом перед Расстригой и инженером стоял Сарт и черными непослушными руками пытался смахнуть с себя снег.
Расстрига застыл, как камень, и, раскрыв рот, с радостным изумлением смотрел на Сарта.
Инженер поднял голову, издал какой-то сиплый звук и, не стыдясь, заплакал...
Опубликовано - Владикавказ: Ир, 1997.