Осетинская проза

Осетинская литература XIX-XX века

Икскуль Владимир Яковлевич

Названные братья

КАВКАЗСКАЯ ПОВЕСТЬ

ПОСВЯЩЕНИЕ
Герои древних гор, краса и честь Кавказа,
Моя любовь для вас и эти строки вам,
По долгу сердца я слагаю гимн горам —
Стенам незыблемым природного каркаса.
Пусть гордые стоят в величии немом...
Величием иным трепещет грудь поэта,
Сияний лучей в их трепете живом
Нашел я отблески немеркнущего спета.
Я видел мужество сердец... чужда им лесть...
И гордость дикую следил в глазах с любовью,
Ей были дороги — свобода, правда, честь,
И счастье жертвовать за них своею кровью.
Автор.

В одно прекрасное, свежее осеннее утро по степи ехал молодой осетин, лет 23-х. Навестив в горах своих родственников, он возвращался теперь в свой, расположенный в степи, аул. Наездник был высок ростом, строен и широкоплеч. Открытое лицо его, с немного выдающимися скулами, с большими серыми глазами, обрамленное густыми черными вьющимися волосами, казалось симпатичным. Одеждой ему служил живописный костюм его родины: высокая барашковая шапка папаха, плотно облегающая фигуру черкеска с рядом серебряных патронов на груди, с чеканным серебряным кинжалом у пояса; на ремне через плечо висело неизбежное для всякого горца ружье.
Конь под ним — благородной крови, вороной кабардинский жеребец, с блестящей шерстью и тонкими ногами.

Габо — отчаянный малый, полный отваги и жизнерадостности. Во всем его существе сквозит что-то утонченное, рыцарское. Большую силу и известную суровость он унаследовал от своего отца. Кроме своего родного осетинского языка, он также бегло говорит по ингушски и немного по-русски.

Медленно двигаясь вперед и наслаждаясь бодрящей свежестью утра, он, вдруг заметил вдали какого-то всадника. Габо поехал быстрее, чтобы догнать его, потому что по степи не только приятнее, но и надежнее ехать вдвоем.
Когда он нагнал незнакомца, то увидел, что это был ингуш, лет тридцати на вид, маленький и крепкий, с чем-то диким, азиатским в наружности, с живыми умными глазами. Он ехал на маленькой взъерошенной лошади с длинными, болтающимися ушами, которые при каждом шаге следовали за движениями головы.
Габо приветствовал его по ингушски принятым между  магометанами — «мир тебе». — И тебе мир! — ответил ингуш.
Затем Габо предложил незнакомцу ехать дальше вдвоем: им, как оказалось, было по пути. Пока они ехали рядом и рассказывали друг другу, откуда они и куда направляются, Габо, оглядывая своего спутника, заметил на нем прекрасную новую бурку; у него же самого не было никакой.
Габо — один из тех, которые охотно представляют «сухие работы» другим: его высшее удовольствие заключается в удальстве, сводящемся к тому, чтобы ловкостью и хитростью суметь овладеть тем, на что он, в сущности, не имеет ни малейшего права.
«И на что ингушу бурка Габо? — подумал он. — Ведь тебе бы она лучше пригодилась. Разве это не позор, что у него такая прекрасная бурка, новая, а у тебя никакой?»
«А что, если силой сорвать с него бурку? Ведь это, — пришел он к заключению, — не так опасно: я сильнее его, а конь мой выносливее его коня». План был готов. Он вдруг, громко хлопая, несколько раз ударил плетью по подпруге своей лошади.
На Кавказе конец плети снабжен широким куском кожи, который при ударе вызывает больше шума, чем боли. Габо делает вид, будто хочет подзадорить своего жеребца к более быстрому бегу, потому что горец не любит, чтобы лошадь шла сонно, с развальцем.
Благородное животное встрепенулось и галопом понеслось вперед. Вдруг Габо повернул назад и, сделав круг, проскакал сзади ингуша. Во второй раз он ухитрился проехать вплотную позади своего спутника, и в ту минуту, когда его колено почти  задело  хвост  маленькой лохматой лошади, он нагнулся вперед, схватил бурку ингуша и сильным движением рванул ее к себе. Шнурки, которыми был, стянут ворот бурки, оборвались. Прежде чем пораженный ингуш пришел  в   себя, Габо уже ускакал далеко вперед, держа перед собою поперек седла похищенную бурку. Конь, подгоняемый своим седоком, мощным галопом несся по степи. Габо не выдержал, чтобы не повернуться назад на седле и не посмотреть, следует ли за ним ингуш. Тот сошел на землю и подтягивал подпругу своей лошади. «Ага, дело принимает серьезный оборот! — подумал Габо. — Он собирается меня преследовать».
Габо хлещет плетью и мчится еще быстрее. Когда он опять обернулся, ингуш уже сел на коня; через некоторое время он увидел, как тот заметно приблизился к нему: жалкая на вид лошаденка бежала быстрее его красивого жеребца. И каждый раз, когда Габо оборачивался, он видел, что расстояние между ним и ингушем все больше уменьшается. Наконец он понял, что нечего и думать о бегстве и что он ошибся, когда решил, что ингуш на своей маленькой лошади, никогда, не догонит его.
Вдруг он заметил перед собою пруд. Такие пруды обычно вырываются в степи, чтобы летом поить скот.
В низине, между двумя земляными насыпями, куда весною стекает много снеговой воды, устраивают поперечную плотину, которая и задерживает воду. Воды скопляется столько, что она держится полное лето.
Габо объехал вокруг пруда так, что он пришелся как раз между ним и его преследователем, слез с коня и, опершись на ружье, ждал противника.
Когда ингуш добрался до края воды, он также сошел с коня и, держа ружье в руках, крикнул Габо:
—Ну, стреляй в меня первым!
—Я не буду в тебя стрелять, потому что я виноват перед тобою. Ты первый стреляй в меня.
—Так как ты имел смелость сорвать с моих плеч бурку, то имей же теперь смелость и стрелять первым.
—Я не буду стрелять первым! — не соглашался Габо. Им руководила осторожность горца: он знал,  что по обычаю даже через   многие   поколения   пролитая кровь требует кровной мести.
—Тогда, по крайней мере, объясни мне, как мог ты решиться украсть у меня бурку?   Давай-ка   обсудим этот вопрос. Я давно искал храброго человека. Наконец я его нашел. Будем друзьями.
—Ты не купишь меня красивыми словами! — говорит Габо.
— Я уже больше не ребенок, чтобы так и поверить.
—Уверяю тебя, что это мое давнишнее желание подружиться с таким человеком, как ты. Я поскакал за тобою не для того, чтобы отнять у тебя бурку, а чтобы сделаться твоим другом. Ты мне нужен.
Но Габо все-таки не хочет ему верить. Тогда ингуш надевает путы на ноги своей лошади, — путы у кавказца всегда висят у седла, — бросает свое ружье и кинжал на землю и обезоруженный отправляется вокруг пруда навстречу к Габо.
Тогда и Габо снимает оружие и кинжал и идет на - встречу к ингушу. Когда они встречаются, он заглядывает ему в глаза: глаза честные.
Они протягивают друг другу руку.
—Я Сайд, сын Теспота из Ксарзана,— говорит ингуш.
—А я Габо, сын Явзико из Тагаурска.
Саид дружелюбно и испытующе глядит в глаза Габо и держит его руку, как бы желая узнать его всего по одному взгляду и по выражению лица,   он доволен.
Потом он тихо говорит, и мелодичность его голоса поражает Габо:
—Нас свел аллах. Все должно совершиться так, как он предназначил. Да будет благословен  аллах Ты тот человек, который мне нужен, которого я искал и которого аллах мне послал сегодня!
Он серьезно взглянул на Габо.
—Да, кто так храбр, как ты, тот так же и верен. Мы живем в плохое  время!   Теперь уже не то, что было раньше... Даже собственному односельчанину нельзя доверять.
И после минутного молчания продолжал многозначительно:
—Я иногда выезжаю ночью и смело кое-что предпринимаю. Это хорошо, что я тебя нашел. Мы будем держаться друг друга.
—Я тоже кое-что предпринимаю, — вставил Габо, — и люблю удаль.
«Да, ты мне это доказал сегодня!» — подумал Сайд, но ничего не сказал, а только пригласил Габо ехать с ним в Ксарзан и быть его гостем и эту ночь - но Габо считает это лишним. И хотя он слывет отчаянным и головорезом, все же осторожен и рассудителен. Он не выказывает недоверие, вежливо благодарит за приглашение и просит, чтобы Сайд, если он действительно хочет быть его другом, ехал к нему в Тагаурск и оказал, бы честь своим посещением бедной хижине его отца.  Сайд из вежливости слабо возражает, затем соглашается, и они едут по направлению к Тагаурск. Когда они, после нескольких часов езды, приближаются к аулу, Габо, мучимый  угрызениями совести, просит прощения у Сайда и уговаривает его взять отнятую им у него бурку назад.
Но Сайд не желает об этом ничего и слышать и принуждает Габо оставить бурку у себя на память о сегодняшнем дне, когда они сделались друзьями. Габо соглашается принять бурку и благодарит. Но дает себе слово доказать в будущем Сайду, что он избрал себе в друзья достойного друга.
Горец чувствует глубоко, ничто никогда не забывается им, ни благодеяние, ни обида, и он, как цельная натура, - может быть только другом или врагом.
Тагаурск—широко раскинувшийся степной аул. По обеим сторонам широкой улицы расположены дворы осетин, каждый с жилым домом, садом, конюшней и амбаром.
Габо и Сайд едут вдоль по улице и заворачивают  а один двор, где их приветствует громкий лай собак. Магамат,  младший брат Габо, берет у них лошадей и ведет их в конюшню. Он босой и с непокрытой головой, ему около шестнадцати лет; подросток высок и строен и очень похож на своего брата Габо. Те же черные вьющиеся волосы, большие серые глаза, несколько выдающиеся скулы, широкий открытый лоб, чистота и застенчивая приветливость в выражении. Картина юношеской бессознательной  красоты.
Отец Габо, Явзико, вышел из дома, поклонился гостю и провел его в кунацкую!
Стены комнаты были увешаны коврами, несколько - кушеток и диванов служили для приема гостей. Посредине - стоял низкий стол с простыми стульями. Хозяин  пригласил гостя присесть. Он был удивлен, что сын его пригласил ингуша, так как осетины неохотно общались с ингушами. «Габо знает, что делает», — подумал  старик и с вежливостью, обычною в таких случаях на Кавказе, старался занять гостя. При этом он испытывал Сайда и в душе одобрял выбор сына.
Сайд наполовину дикий. Он не умеет ни читать, не писать. Ни в одном из аулов его племени нет школы. Мулла руководит юношеством в ежедневной молитве аллаху, и омовениях, которые предписывает им закон пророка, и в посте святого месяца Рамазана. Кроме того, рассказы стариков оказывают большое влияние на подрастающее поколение.
Ночью около сторожевого огня в степи, на свадьбах и других празднествах старики   повествуют о героях, которые были храбры,  верны, ловки, и будят в груди молодых чувство восхищения или желание следовать их примеру. У ингушей, как и у других горцев, сильно развито   чувство    чести:    добыча,    благословение и жизнь - дар аллаха, но честь дороже их обоих.   Быть верным другу — дело чести того, кто верен. Хитрость к ловкость вызывают всеобщее восхищение.
Потому-то  юноши и стремятся совершить что-нибудь достойное, героическое, что будет жить в народе и передаваться из уст в уста.   Эти   устные   предания как бы формируют характер горца.   Иногда у отсталой части ингушской   молодежи   героическое   отождествлялось с  разбоями и грабежами. Но и тут придерживались определенных «правил». Здесь допускаются обман и хитрость, только не по отношению к родственникам, односельчанам, гостям или друзьям. И тот, кто выдаст   или предаст друга, навлекает несмываемый позор на себя и на весь свой род, даже на весь аул; это так низко, виновного так презирают, последствия столь тяжелы, что подобное почти никогда не случается.
Поныне еще с отвращением называют имя Мисоста из Даргавска, который убил скрывавшегося у него от полиции абрека, когда тот  спал у костра, с целью добиться денежной премии, назначенной правительством тому, кто  доставит его живого или мертвого.   Проклятие шло за ним по пятам: братья его пали под пулями кровных мстителей, сын его умер от болезни, и он должен был хоронить его один. На улице никто не кланялся ему. Имущество его таяло и таяло. Но   он,   подавленный презрением и позором, живет еще и доныне.
Под влиянием таких рассказов вырос Сайд, такими традиционными понятиями воспитывался его характер - герои его народа — образцы, подражать которым было его заветным желанием.
Но нечто и другое еще жило в душе Сайда—это горячая любовь к своей родине.   И   пламенным   желанием молодого горца было способствовать чем-нибудь возвышению родного народа. Он смутно сознавал то благоговение, которое могли бы принести хорошие школы. Он охотно вел бы также в аулах своего племени более разумно сельское хозяйство, какое он видел у немцев -колонистов, он, не колеблясь, отдал бы кровь своего сердца, чтобы все мужчины его племени были бы верными, честными и смелыми. В нем теплилась надежда, что когда-нибудь настанет время, когда такая работа на пользу целого народа будет   возможна.   Теперь же об этом пока нечего было и думать.
Сайд еще, не был женат. Он еще не повстречал той, которой желал бы обладать. Он вырос целомудренным: для порока в его сердце не было места.
Но названного брата ему хотелось бы иметь, как это водится на Кавказе, и он думал, что он его нашел. Габо "понравился ему". Его доброе, открытое лицо, его улыбка, его смелость и ловкость, затем пробудившаяся в нем совесть перед тем, как они добрались до аула, — все понравилось ему.
Он думал, что и Габо также согласится на это, несмотря на то, что он осетин, а он, Сайд — ингуш. Но он решил сегодня с ним еще не говорить, а пригласить Габо с его родственниками в Ксарзан и тогда, по обычаю, через старых и почетных людей изложить ему свое желание. Такие мысли мелькают у него в голове, пока он разговаривает с Явзико.
Входит Габо, чтобы накрыть на стол. Он ставит два прибора. Явзико будет, есть с гостем, а ему, Габо, не подобает сидеть или есть в присутствии отца. Он будет прислуживать вместе с Магаматом, который также надел черкеску и сапоги. Явзико и Сайд садятся за стол. Сыновья соседей, ровесники  Габо входят и становятся у стены в полном вооружении, с папахой на голове. Они так приветствуют гостя Явзико.
Габо наливает отцу темного пива и кладет на тарелку баранью лопатку. Явзико поднимается, почтительно встает и Саид. Хозяин дома, по старому обычаю, держит в левой руке баранью лопатку, а в правой — рог с пивом и читает молитву:
—О боже, создатель мира!
—аминь! — говорят юноши.
—Я молюсь тебе и взываю к тебе сегодня вечером, к тебе, всеведающему, потому что ты сотворил все.
—Аминь!
—Я благодарю   тебя, единый боже, за то, что ты внимал мне, когда я раньше молился и взывал к тебе.
—Аминь!
—Мы благодарим тебя и приносим тебе благодарственную жертву за плоды полей, за благословение очага, за здоровье тела, за мир в стране.
—Аминь!
—О боже, единый, я молю тебя а наше племя, не допусти,  чтобы  между  нами  были уроды,  пьяницы и бесчестные! Дай нашим детям вырасти на славу нашего племени!
—Аминь!
—А теперь, великий боже, мы обращаемся к твоим свитым.  Илья, повелевающий громом, градом  и дождем, мы молим  тебя и взываем к тебе быть нашим заступником перед господом, чтобы он сохранил наш урожай на полях и лугах от града, непогоды и засухи и чтобы мы, если нам придется собирать жатву, не забывали бы прославлять имя нашего господа.
— Аминь!
— Не отказывали бы чужеземцу и путнику в хлебе-соли.
— Аминь!
— Но, чтобы он с миром вошел бы в наш дом и под покровительством бога опять   добрался бы до своего местожительства.
— Святой Георгий, покровитель воинов и путников, мы просим  теперь  тебя.
—Аминь!
—Если кто из этого дома отправляется в путь или едет ради угодного богу предприятия, будь его покровителем и руководителем и сохрани его от всех опасностей, которые могли бы ему угрожать.
— Аминь!
— И не дай ему совершить ничего бесчестного или грешного.
— Аминь!
— Христос, сын божий, так как мы верим в тебя, и ты будешь нас судить в загробной жизни, то мы просим тебя отпустить нам грехи наши и недостатки, потому что мы темные, неученые люди и стоим перед лицом великого бога.
— Аминь!
— Мы молим всех святых и ангелов быть нашими заступниками перед богом.
—  Аминь!
— О великий боже на небесах, не умею я молиться, но услышь и внемли тому, что я говорил устами моими о потребности сердца моего.
—  Аминь!
Явзико, окончив молиться, подал Сайду баранью лопатку. Сайд, как того требует обычай, откушал немного мяса и возвратил его Явзико.
Только после этого Явзико и Сайд сели, и юноши подали им кушанья. Прежде всего, три, величиною с тарелки, пирога с сыром, затем изрубленную вареную баранину, завернутую в блин из теста и, наконец, неизбежный шашлык — изжаренную на вертеле баранину.
После обеда сыновья Явзико убрали со стола, подали гостю курить и ушли на кухню, чтобы поесть самим. Через короткое время Габо возвратился и предложил Сайду пойти к соседу, где уже собралась молодежь, чтобы танцевать.
— Смотри только не влюбись, — шутит по дороге Габо, — у нас в Тагаурске девушки славятся своей красотой...
—Да и у нас, в Ксарзане, девчата что надо, посмотрят, словно иглою пронзят, — улыбчиво произносит Сайд.
Молодежь уже собралась на соседнем дворе.
Месяц стоял высоко на небе и между ветвями двух старых платанов лил свой серебристый спет на живописные фигуры молодых людей, которые в черкесках и папахах толпились на одной стороне двора и, хлопая в ладоши, отбивали по кавказскому обычаю такт танца. Лунный свет трепетал на миловидных фигурках девушек, чернооких, с длинными косами, одетых в светлые цвета. Степной воздух был напоен ароматом. Двое черномазых малых сидели и играли танец — один на скрипке, другой — на гармони. Ритм все повторялся, мелодия  возвращалась, а очарование степной кавказской ночи веяло над темным аулом, где не один старик сидел перед своею дверью, прислушиваясь к доносящимся до него издали дребезжащим звукам, и переносился думой в прошедшее время, когда он тоже в теплую летнюю ночь с огнем в крови кружился и вертелся вокруг своей девушки.
Когда сыновья Явзико и Сайд вошли во двор, их взор привлекла красавица Куара, дочь соседа, танцевавшая с Мурадом, сыном Эльбисда, аульного старшины.
Видели ли вы, как танцуют осетины? Вот исполняется круговой танец. Он и она танцуют, а все остальные глядят и хлопают в ладоши. Парень кружится вокруг девушки на носках, а она, ускользая от него, словно плывет в воздухе...
Габо смотрит на эту пару. Он хмурит брови и стоит, с правой рукой на кинжале, высокий и мрачный. Сайд стоит около Габо. Он заметил Куару и не сводит с нее глаз. Что-то новое происходит в нем. «Вот она, вот она!» — громко и повелительно звучит в нем голос. Мир сразу показался ему краше. Разве месяц светит ярче? Учащенно бьется его сердце. Он больше никого не видит на дворе, кроме этой царственной девушки в светло-розовом атласном платье с тяжелой черной косой. Он ловит каждое ее движение.
«Что со мной? — спрашивает он себя. Неужели это любовь с первого взгляда?!»
— Как зовут ту девушку, которая сейчас танцует? — тихо спрашивает он Габо.
— Куара.
— Чья она дочь?
— Тселлаго, хозяина этого дома.
Магамат поспешил к юношам через двор, встал около них и громко и усердно отбивает такт. Его чистое юношеское лицо  сияет радостью.
Сайд пробуждается как ото сна, когда сыновья хозяина, Гассако и  Батрбек, подходят к нему и к Габо.
—   Это Сайд, сын Теспота из Ксарзана, наш гость,— говорит Габо.
Молодые люди приветствуют чужеземца, ведут его и Габо в дом, где Сайда представляют хозяину как гостя Явзико. После нескольких слов приветствий обоих гостей приглашают отведать что-нибудь у закусочного стола, на котором в изобилии стоят вино, густое бархатное пиво, простокваша, печенье и сласти. Сайд из вежливости берет немного печенья и отпивает глоток пива: как магометанин он не смеет пить вина - он рассеян. Ему кажется, как будто он остался на дворе.
Между тем танец продолжается, и сменяются пары. Когда тот и другой опять возвращаются на двор, танец как раз только что прекратился, и Гассако, сын хозяина, управляющий танцами, просит Сайда согласиться протанцевать следующий танец с его сестрой. Он кивает Куаре, чтобы она танцевала с гостем. Раздается музыка. Куара отделяется от группы девушек. Она красива, как королева, когда на носках, чуть ли не касаясь земли, плавно и грациозно описывает, за кругом круг, толстая черная коса висит у нее за спиной. Танец ее полон грации и горделивости. Подруги восхищаются ею, молодые люди смотрят на нее, как зачарованные...
А Сайд танцует, он танцует, как никогда прежде. Круги, которые он описывает, стремление, домогательство; и топот его, когда он отворачивается — настоящее гневное разочарование. Он держит руки протянутыми и таким образом как бы выражает желание, которое наполняет его существо. С ним случилось то, что он слыхал от других, — в его жилах течет огонь. Ему хотелось бы отдать жизнь, чтобы добиться ее взгляда: он готов «а все великое, благородное, на всякую жертву, всякое самопожертвование. Он любит, он любит! — мелькает у него в сознании. Как во сне, продолжает он выделывать фигуры, но вдруг Куара остановилась, наклонила свою прекрасную голову и отступила несколько шагов назад. Этим она подала знак, что танец окончился.
Сайд сумел овладеть собою; он щелкает каблуками и прикладывает правую руку к папахе. Этим он и благодарит и ждет рыцарски, чтобы Куара присоединилась к группе девушек. Потом, ей оборачивается к молодым людям и, кланяясь, приподнимает папаху, благодаря, по обычаю, за отбивание такта.
Многие пары танцуют еще в этот вечер, но Сайд больше не принимает участия в танцах. Он стоит и пристально смотрит на одну из девушек в светлых платьях. Как хороша она! Как гордо держит голову! Как миловидна ее улыбка, когда она разговаривает с подругами! Какая сила в огромных глазах под правильными бровями! Когда они возвращаются в дом Явзико, Габо провожает гостя в чистую. Горницу, помогает ему раздеться и желает ему спокойной ночи и покойного, тихого сна. Но в эту «ночь Сайд не может уснуть: перед ним мелькает кружащаяся, в пляске стройная   и грациозная  Куара.    Он  не сомневается в своем счастье. «Она моя!» - думает он. Он знает это, как и то, что он, Сайд, сын Теспота. Он не сомневается в ее взаимной любви. Габо, который должен сделаться его названным братом, поможет ему, доставит ему случай видеться с Каурой. И если родные или братья будут против, тогда он похитит ее.
Такие планы и мысли занимают Сайда. Лишь к утру, он засыпает, но и во сне не покидает образ гордой девушки в разовом атласном платье с тугой черной косой.
На следующее утро Сайд отправляется в Ксарзан. Но прежде, чем сесть верхом, он любезно приглашает Явзико и Габо пожаловать к нему на третий день со своими друзьями и родными, чтобы почтить его бедную хижину своим посещением.
Явзико и Габо принимают его приглашение с благодарностью.
Габо провожает гостя. Сайд еще раз просит его приехать непременно — он будет его ждать. Тот обещает, после получасовой езды прощается с Саидом и возвращается, в свой аул.
Через три дня Явзико и Габо с несколькими родственниками и друзьями в лучшей одежде и вооружении отправились верхом в Ксарзан. Сайд встретил гостей у ворот двора и провел их в кунацкую, оставив лошадей на попечении двух сыновей своего соседа.
Саидом были приглашены к обеду, который он давал в честь своих гостей, наиболее почитаемые жители аула. На столе не было ни вина, ни свинины, так как хозяин магометанин. Пили пиво и домашний квас. Все приехавшие осетины сидят в качестве гостей рядом со старшими ингушами, а молодежь, как правило, стоит и прислуживает им.
Сайд как хозяин дома читает застольную молитву, произносит первую речь о могуществе и милосердии «господа на небесах», во славу которого все гости встают и осушают свои стаканы. Затем один старый ингуш предлагает тост за Явзико и Габо, его сына. Явзико встает и пьет за здоровье хозяина дома и его семьи. Ахмет, старший родственник Сайда, худощавый, полный достоинства старец, с длинной белой бородой, в черной черкеске, пьет за здоровье всех присутствующих гостей из Тагаурска. Один из родственников Явзико просит поднять стакан и выпить за здоровье всех присутствующих гостей из  Ксарзана.
И так следует тост за тостом. Каждый раз все, стоя, выслушивают картинную речь и осушают свои стаканы. Габо ничего не говорит. Для этого он еще слишком молод.
Наконец еще раз поднимается Ахмет, сын Хатшаши.
— Да будет прославлено имя аллаха! Всякий благой дар и все, что радует сердце человека, исходит от него. Он дал детям людей землю для жительства и для обработки, своим же любимцам он дал Кавказ!
Горы в глубине своей скрывают драгоценные камни и золото; в лесах немало быстрокрылой дичи, оленей, зубров и пантер; вода для терпеливого ловца таит не одну ценную рыбу, а степь в недрах своих — богатый урожай для того, кто ее обрабатывает. Но еще драгоценнее те сокровища, которые завещали нам отцы наши — да удостоит их аллах райского блаженства — с тем, чтобы мы хранили их в своей груди и передавали бы своим детям. От отцов остался добрый пример о связанных узами клятвы названных братьях.
С тех пор, как стоят эти горы, люди, которые превыше всего ценят честь и верность, соединялись во имя аллаха, чтобы действовать сообща, помогать друг другу в нужде и опасности. Они пили клятвенный бокал. Каждый искал себе брата, на которого он мог бы положиться больше, нежели на самого себя. И если находили такого человека, которого считали достойным быть братом, то прежде всего спрашивали совета и ходатайства у старейших семьи своей. Так было и сегодня вечером: Сайд, сын Теспота, в доме которого мы собрались, поручил мне просить Габо, сына Явзико, чтобы он согласился выпить с ним клятвенный напиток. Смелость и ловкость Габо очень понравились Сайду, и он был убежден, что в груди  Габо хранится столько же верности и чести, сколько храбрости и мужества. И вес, что мы знаем о Габо, сыне Явзико,   заставляет нас думать, что Сайд сделал хороший выбор, а потому мы и просим тебя, Габо, сделаться братом Сайда!
Все взгляды невольно обратились на Габо, покрасневшего от смущения. Предложение явилось для него полной неожиданностью.
Отец выручает его. Он поднимается и просит простить сыну его смущение. Он гордится, что такой человек, как Сайд, желает иметь названным братом его сына, и он сам мог бы только посоветовать сыну принять это, но священная клятва — дело большое и важное, ведь она связывает на всю жизнь, а потому он просит дать его сыну время на размышление до завтрашнего дня.
Так кончился обед. Незаметно подкрались сумерки. Внесли лампы, и молодые начали танцевать... Два молодых человека играют. Сайд не принимает участия в общем веселье: он больше не хочет танцевать ни с какой другой девушкой и извиняется, ссылаясь на свои обязанности хозяина. Но Габо танцует, хотя и его мысли находятся больше в Тагаурске. Он все раздумывает, должен ли он назвать братом Сайда; ведь он охотно был бы его другом. Сайд нравится ему; его подкупила рыцарская, открытая манера держать себя, но разделить с ним клятвенный напиток — это дело важное, святое, это большое обязательство, и все-таки... если он должен иметь названного брата, он знает, что не найдет лучшего, чем Сайд. Да, да, он согласится.
На следующий день, около полудня, опять явился Ахмет в сопровождении родственников и друзей. Снова занимают места у накрытого стола и снова Сайд призывает благословение аллаха. Наконец встал Ахмет и спросил Габо, желает ли он иметь названным братом Сайда.
Все ждут ответа Габо. Он встает:
—  Я благодарю вас за то, что вы взяли на себя труд прийти сюда. Я благодарю Сайда и горжусь тем, что он хочет иметь меня братом. Я согласен выпить с ним клятвенный бокал, и надеюсь, что бог поможет мне быть верным клятве и жить так, чтобы Сайд мог гордиться своим названным братом. Да поможет мне всевышний ценить честь выше жизни и быть   верным   до самой смерти!
—  Аминь! — торжественно отозвались все присутствующие.
— Да поможет тебе аллах сдержать твою клятву!
Теперь встал Сайд, сын Теспота:
— Благодарю тебя, Габо, за то, что ты, изъяв согласие быть моим названным братом. Да поможет мне аллах оказать тебе ту верность, в которой я сегодня клянусь. Наши судьбы теперь связаны: твое горе — мое горе, твоя радость — моя радость, мой дом — твой дом, мои братья — твои братья.
— Аминь! — было ему ответом всех.
— Да поможет тебе аллах одержать твою клятву.
Тогда поднялся Ахмет, сын Хатшаши, взял бокал, наполненный горским пивом, и протянул его Сайду, который бросил на дно золотую монету. И вознёс Ахмет молитву аллаху, прося благословить искреннее желание двух людей оставаться до могилы верными друг другу. Затем он подает бокал Габо, тот берет его в руки и читает короткую молитву, в которой просит бога помочь ему быть верным братом до конца жизни своей. После молитвы он поднес чашу к губам, отпил немного пива и подал ее Сайду, который, держа чашу в правой руке, тоже молил бога, чтобы он поддержал его до могилы в верности сыну Явзико.
— И если я, по человеческой слабости, когда-нибудь стану помышлять об измене, — так молился Сайд, — то подкрепи ты меня и помоги мне сдержать клятву, которую я сегодня перед тобою даю.
Сайд выпил и снова протянул чашу Габо: тот осушил ее до дна и спрятал золотую монету. На нее он должен был в следующий раз, когда приедет к нему Сайд, купить барана и заколоть его для церемониальной трапезы, которою он должен встретить Сайда и его родственников.
Так стали названными братьями Сайд и Габо.
Вечером Сайд предложил Габо пройтись с ним в степь. Он хотел идти к грушевому дереву, которое было посвящено пророку, и там помолиться святым, чтобы они даровали  ему в жены Куару. Он хотел поделиться с Габо своими переживаниями, вызванными вспыхнувшей в его сердце  любовью к Куаре. Габо должен во что бы то ни стало  помочь   ему сблизиться с Куарой.
Молча, шли они по широкой улице аула. Навстречу им попадалось много народу, потому-то Сайд и не говорит о том, что наполняет его сердце, ждет, когда они будут в степи. Но прежде чем они вышли из аула, Габо начинает говорить:
— Теперь, когда мы с тобою, Сайд, названные братья, мне не хочется иметь от тебя никаких тайн. Ты должен, быть первым, кому я скажу нечто такое, чего я до тех пор никому не доверял. Сайд, я нашел ту, которую я введу в дом матери как жену свою.
«Я также,— думает Сайд и видит перед собою горделивую девушку в бледно-розовом атласном платье. Его сердце, полное любви, рвется к ней.
—    Я люблю ее уже давно. — Продолжает Габо, и ради нее я иногда выезжаю по ночам. Я хочу быть в состоянии.  Содержать ее как настоящую королеву.
«О, Куаре также и у меня будет не хуже!» — думает Сайд.
—  Я уже собрал сокровища и зарыл их.
— Где? — небрежно буркнул Сайд, не думая, о чем спрашивает. Его мысли. витали где-то вдалеке.
Лучше будет, если ты об этом узнаешь. Это бочонок, полный золота и серебра и нескольких драгоценностей. Если я умру, прежде чем я их вырою, тогда сделай это ты и позаботься о моих родителях и о моей жене.
—  Я сделаю, как ты хочешь! — дал обещание Сайд после того, как Габо описал ему то место, где он спрятал сокровища.
—   Да пошлет тебе аллах здоровье и да продлит он дни твои в стране живых!
Они дошли до священного дерева, столетнего великана, с широко разросшимися  ветвями. В ветвях его будто бы живут духи и ангелы. Они поражают болезнью и проказою того, кто без молитвы и благословения приближается к дереву и горе тому, кто взял бы с дерева хоть один плод, чтобы унести его. Но кто с благодарностью и молитвой, обращенной к пророку, ест груши в тени дерева, с тем ничего дурного не случится. Не один рог прикреплен к стволу охотниками, которые утром просили святого о счастливой охоте, а вечером совершали под деревом свою молитву и прикрепляли рога добычи, выражая этим свою благодарность. Также и к ветвям привязано много лент и лоскутков как благодарность за дарованное исцеление от болезни или заботы. Тут же рядом находится склеп, в котором прежние обитатели страны хоронили своих мертвых: это маленькое, квадратное каменное здание с одним окном на юг.
Габо подходит и заглядывает внутрь.
—   Страшное место, — шепотом произносит Сайд.
Много мертвецов лежит там, похороненных под каменным полом, а по обеим сторонам вдоль стен стоят на досках гробы: некоторые развалились и видны белые кости.
«Хорошее место, чтобы спрятаться абреку», — шепчет сам себе Габо.
Сайд между тем направился к святому дереву. Под его ветвями он снял свою бурку, разостлал ее. Встал на колени и, часто прикасаясь к земле лбом, молил святого помочь ему ввести в свой дом Куару как жену свою.
— Сделай, чтобы она была моей, и благослови названного брата на то, что он поможет мне добиться ее. Будь моим ходатаем перед аллахом!
Подкрепленный молитвой. Сайд встал. Он верил, что пророк благословит его и доведет дело до благого окончания. Он стал спокоен и счастлив, и в воображении своем видел Куару, по-хозяйски распоряжавшуюся в его доме.
Сайд оставил священное место и опять подошел к ожидавшему его другу.
Он был счастлив, так счастлив, что и солнце казалось ему сегодня краше обыкновенного. Он выпил с Габо клятвенный бокал. У него теперь есть мужественный и высоко ценящий честь названный брат, который, кроме того, еще сосед Куары, на которого он может вполне положиться и который поможет ему встретиться с Куарой.
«Чего же мне недостает еще для моего счастья?» — мысленно спрашивает он себя.
—  Мне хочется просить тебя, Сайд, — прервал его мысли Габо, — как названного моего брата, дня через два—три, когда ты будешь свободен, пойти с моим отцом к нашему соседу Тселлаго, чтобы посватать за меня Куару.
Сайду показалось, будто кто-то оглушил его тяжелым ударом дубины. В глазах у него потемнело. В первую минуту он, казалось, не мог постигнуть значения сказанного Габо. Большим усилием воли ему удается овладеть собою. Сохраняя наружное спокойствие, но спросил Габо:
—  Ты разве уверен, что Куара будет согласна?
—  Да! — счастливо улыбаясь, отвечает Габо я показывает кольцо на мизинце. — Она мне подарила это и разрешила прислать сватов.
Глубокая, темная ночь опустилась на душу Сайда; все, что делало его жизнь прекрасной и привлекательной, разом отнял у него Габо своими словами, вырвал у него из сердца то, вокруг чего все вертелось, и вдруг им овладела ужасная ненависть к тому, кто похитил у него Куару. Нет, он не отдаст ее так добровольно, как отдал бурку в первый день знакомства!
Как вихрь вздымает песок в пустыне, так буря страсти, которая бушует в его груди, вызывает в нем все злое и дурное.
.Только один удар, и тот, кто отнимет у тебя Куару, убран с дороги!» — нашептывает ему искуситель.
Сайд бледнеет и пугается...
«Так вот как я держу клятву, которую я дал сегодня? Нет, нет, никогда Габо не узнает, что я люблю Куару!»
Он говорит беззвучно:
— Хорошо, я приеду, и буду сватать тебе Куару.
Полный отчаяния, надорванный возвращается Сайд домой; душа его задыхается от горя, которое обрушилось на него. Но все, же он владеет собою настолько, что не выдает себя перед Габо, теперь он должен один на один остаться со своею болью.
Когда они пришли домой, гости из Тагаурска уже собирались в обратный путь. Сайд не провожал их, как требовал того обычай, — он не мог. Пускай они примут это за недостаток вежливости.
— Прости меня, Габо, я тебя провожать не буду. Когда гости уехали, Сайд пошел   в свою комнату, запер дверь на задвижку, бросился на подушки и лежал так, полный безумной  скорби, которая бушевала в его душе.
Его любовь вырвана у него из сердца ничего не подозревавшей рукой брата, а он — он хотел поднять кинжал на него!
К его безграничной тоске о погибшей для него возлюбленной присоединилось еще и унизительное сознание, что в первый же день он чуть не нарушил клятву. Он не может простить себе этого. Из желания искупить свой грех и наказать себя за свое бесчестное побуждение он решил ехать в Тагаурск сватать Куару для Габо, кроме того — предпринимать что-нибудь время от времени, чтобы доставить Габо возможность окружать Куару княжеской роскошью. Долго страдал Сайд от раны, которую, ничего не подозревая, нанес ему Габо. Через несколько дней он поехал в Тагаурск и вместе с Явзико сватал Куару у ее отца и братьев. Сватовство было принято и отпраздновано обручение Куары и Габо. С этого времени Сайд стал тише и серьезнее. Он с ужасом ожидал наступления каждой ночи, так как не мог спать, видя постоянно перед собою образ молодой девушки в светло-розовом атласном платье, с длинной черной косой. Его охватило волнение: любовь, которую он проклял и похоронил, с новой силой просыпалась в нем; Сайд содрогался. Лишь только вставал перед ним образ Куары, совесть обвиняла его в неверности названному брату. В такие бессонные ночи он мучительно спрашивал себя: «Почему я должен так страдать и почему святой не принял моей молитвы? Ведь старики меня учили, что каждая молитва бывает, услышана пророком. Разве... — и он обрывается, не смея докончить мысли, которая кажется ему грешной. Он старается избежать расспросов матери о том, что с ним, но старуха хорошо видит, что тайная скорбь гложет душу ее любимца-сына.
—   Ты бы развлекся чем-нибудь, сынок... может, верхом покатаешься.
Сайд покорно соглашается:
—   Хорошо, я поеду.
В его голосе слышится затаенная грусть.
Под вечер он седлает лошадь и едет в степь. Солнце на горизонте тонет в море пурпура.
Ему почему-то приходит на память старая народная песня его племени. Он поет, звуки ее отзываются где-то далеко. И кажется ему, будто вся тоска изливается из его груди с этой протяжной мягкой мелодией, широко разносящейся по вечерней   притихшей степи.
«На западе солнце,
Склоняясь на покой.
Берет мое счастье
В могилу с собой.
Склонилось, и небо
Пылает в крови.
О, сколько я нес тебе
Нежной  любви!
Наутро вновь солнца
Лучи задрожат,
Но счастье ко мне
Не вернется назад...
Все мраком объято,
Звезда не блеснет...
И боль, и утрата,
Пустыня и гнет!»
Он допел и пустил своего коня галопом, заставляя его широкими скачками мчаться вперед по мягкой степной земле.
То ли быстрая езда, то ли освежающая прохлада ночи сделали свое доброе дело, юноша повеселел, в его глазах снова вспыхнул задорный огонек...
Во время прогулки он узнал, что у казаков Александровской станицы в этом году много буйволов, и решил предложить Габо в одну из ближайших ночей испытать свое счастье.
На следующий день Сайд приехал к Габо. Магамат увел его лошадь  в конюшню, а Габо пригласил друга в дом. Он догадывался, зачем приехал Сайд. — Наверное, наклёпывается какое-нибудь «дельце», но не спросил ничего и только распорядился приготовить гостю кушанье. Пока готовилась закуска, они прошли в запущенный сад, где можно было свободно с глазу па глаз переговорить о деле.
— Прекрасный день! — начал Сайд, лукаво глядя на Габо своими черными глазами. — А ночи-то как темны!
—   Да, ночи темны, но не для того, кто знает свою дорогу, — сказал Габо.
И они замолчали.
—   В нынешнем году у казаков Александровской станицы много буйволов, — прервал молчание Сайд.
—   Так, что же... когда?
—   Можно сегодня ночью.
—   Хорошо. Ты один? - Да.
Габо громко раздумывает:
—  Не взять ли нам с собой Магамата. Он хотя и молод, он ловок и не болтлив.
—  Хорошо, возьми его с собой. Буйволы пасутся по эту сторону реки Терек, в степи. Я их видел прошлой ночью.
—   А пастухов там много? — интересуется Габо.
—  Четверо.
—  Знаешь ли ты, что это за люди?
—   Я, кажется, их узнал при свете костра. Я видел их раньше на конных ярмарках. Там Андрюша, старый пьяница, Ваня, любитель поволочиться за бабами, слабоумный Трофим и еще один, но тот совсем еще мальчик.
— Ты составил уже какой-нибудь план, Сайд? — спросил Габо.
— Нет, я охочусь за дичью, смотря по тому, куда она бежит.
Но в уме Габо уже созрел весьма хитрый план.
— Разрешишь, Сайд, действовать мне по своему плану? Я, правда, моложе тебя и мне не подобает лезть вперед, но я думаю, что смогу неплохо провернуть это дело.
—  Мы же братья, - отметил  Сайд.
— Магамат может. Нарядиться девушкой, — продолжал Габо. — Да, действительно, дай  уж  мне это все устроить... Надеюсь, ты будешь доволен мною.
— Ладно, посмотрим само дело подскажет.
— В 9 часов мы должны пуститься в путь, — развивал свой план Габо,— до Александровской 25 верст, и до завтра все должно быть готово. Ступай, ложись-ка спать теперь, нынешнюю ночь у нас на это не будет времени: я еще поговорю с Магаматом и потом на несколько часов тоже завалюсь в постель.
Сайд отправился спать. Габо же пошел в конюшню к брату, который только что поил лошадь гостя. Магамат был босиком, штаны на нем из грубого холста, они держатся на бедрах, затянутые кожаным ремнем, рубашка из того же материала, не застегнута у ворота, она открывает часть его загорелой груди.
— Магамат, сегодня вечером я возьму тебя с собою,— сказал Габо.
У Магамата заблестели глаза, и его хорошенькое личико вспыхнуло от радости. Он хотя и знал хорошо, что брат его иногда выезжает, но до сих пор тот никогда еще не брал его с собой.
— Пока же, — приказывает Габо, — гони лошадей на пастбище и там стреножь их. Потом раздобудь себе юбку и платок казачки, но так, чтобы никто этого не заметил; завяжи все это в узел, который возьмешь с собой. Когда стемнеет, мы принесем в степь   седла и уздечки. Прежде всего, приготовь себе платье, а потом выведи лошадей: лошадь Саида, моего вороного и серого Валлаха для себя.
— Хорошо.
Магамат горит рвением все выполнить так, чтобы Габо остался доволен им. Он, правда, еще не понимает, для чего он должен достать себе девичье платье, а они о чем не спрашивает и вполне доверяется старшему брату.
Габо прилег на несколько часов отдохнуть. В это время Магамат проскользнул в сад и через щель плетня прокрался во двор соседа. В маленьком сенном сарае спали две казачки, которых сосед на время жатвы нанял себе в помощь; он это знал и там, конечно, надеялся найти их праздничное одеянье. Он осторожно вошел в сарай, живо выбрал юбку, которая была по больше, большую шаль, головной платок и исчез...
Это было делом одной минуты. Когда, наконец, через дыру в заборе пролез, обратно, в отцовский сад, он вздохнул облегченно. Спрятал узел с платьем в конюшне под сеном и взял трех лошадей, чтобы отвести их на пастбище. Там он  надевает  им на ноги. Железные кавказские путы, замыкает их я спешит домой, чтобы переодеться. Он сбрасывает с себя грубые холщовые штаны и надевает широкие   темно - синие,  собранные вокруг бедер только на одном шнурке, а ниже колен плотно обхватывающие икру и щиколотку; к этому он добавляет высокие до колен сапоги из мягкой кожи без каблуков, с тонкой мягкой подошвой,  бешмет из светло-желтого атласа, обшитый вокруг шеи золотым шнурком, затем черную черкеску, которая, как куртка с вырезом, открывает бешмет, ряды серебряных патронов на груди, окованный серебром кинжал на черной кожаном кушаке. На голову он налезает мохнатую в папаху. Он наряжается очень тщательно, потому что сопровождать брата для него — праздник. Когда стемнело, Магамат накрыл стол для Габо и Сайда и принес им кушанье. Габо ест с Саидом, потому что Явзико нет дома. Магамат стоит перед ними и прислуживает им. Потом он ест сам. Габо просит передать отцу, чтобы тот его не ждал, так как он с Саидом собираются угнать буйволов Александровских казаков в Ксарзан, откуда они в ту же ночь будут частью отосланы дальше и горы, частью — тайно заколоты. Наконец совсем стемнело.
Габо взял два седла, взвалил их на себя и вышел на темную улицу аула. Магамат нес свое седло и узел с платьем и веревками. Сайд, как старший и гость, не нес ничего. Все трое были вооружены ружьями, кинжалами и пистолетами. Незамеченные, они прошли через весь аул. Лошадей они нашли на том же месте, где их оставил Магамат,  освободив животных от пут и оседлан их, все трое почти одновременно вскочили на седла. Сайд ехал посередине, Магамат как младший — с правой стороны, Габо — с левой. Было свежо и темно; лошади низко опустили головы, силясь во мраке распознать дорогу.
— Магамат, — обратился вдруг Габо к брату, — ты переоденешься девушкой и отвлечешь Ваню от остальных.
—  А ты его убьешь? — спросил Магамат.
—  Это зависит от него, — ответил Габо., И снова наступило молчание... Мрак.
Слышен легкий топот конских ног по мягкой степной земле. Вдруг сильный порыв ветра разорвал облако, сверху глянула звезда, посылая на землю слабый, дрожащий свет. Сайд пустил своего коня вскачь, братья последовали за ним. Долго мчатся они по холмистой степи, вниз и вверх, обдаваемые ароматным прохладным воздухом. Сайд знает местность и указывает направление. Через два часа Сайд едет уже осторожнее: они приближаются к казацкому поселку. Еще полчаса езды рысью, и он велит остановиться. В темной дали виднеется маленький огонек.
— Это костер пастухов! — говорит Сайд. Он выбирает низменное место,  приказывает  стреножить коней,  и Магамат тут же начинает  переодеваться, чувствуя, что ему даже на миг жалко расставаться с оружием и черкеской. На свои штаны он надевает красную юбку  казачки, повязывает голову платком, а другой накидывает на плечи,
—Магамат, — распоряжается Габо, живо отправляйся к костру и только покажись; селя Ваня захочет тебя поймать, убегай; увлеки его, замани, но не говори с ним, а приведи его к нам, мы будем ждать вас у этого холма.
Магамат в темноте идет на маленький огонек. Вблизи костра он принимает небрежную походку девушки, отправляющейся на любовное свидание. Юноша приближается  к освещенному кругу и видит, что один пастух спит, между тем как трое прикорнули у огня и болтают. Около 50 буйволиц,  частью с молодняком, пасутся или лежат в темноте, пережевывая жвачку.
Не успел Магамат приблизиться к огню, как на него с яростным лаем набросились две лохматые овчарки. Но пастухи отозвали собак назад.
— Что тебе нужно? — спросил Ваня. Но «девушка» вертит конец платка и ничего не отвечает. Ваня, красивый казак, с черными усами, пошел к ней. Митя, мальчик 16 лет, хотел идти за ним. Но Ваня обернулся и прикрикнул:
— Ты что же, собачий сын, идешь за мной? Постой, я тебе покажу!
Он  с угрозой показал кулак, и Митя испуганно вернулся назад к огню, где   проснувшийся  Трофим опять задремал.
—  Это  одна из возлюбленных Вани... — заметил Митя Трофиму.
— Ох, ох, и везет же ему у баб!
—  Да, да, бабы... — улыбаясь, повторил Трофим и щелкнул языком.
Потом он  опять уставился на огонь.
Между тем Ваня, закручивая усы, приблизился к прелестной незнакомке и любовно спросил:
—   Кого ты ищешь, хорошенькая девушка? Она хихикнула и закрыла глаза рукой.
Он подошел еще ближе. Она отступила назад.
—   Не бойся, девки меня любят: я умею угодить им. Он осматривает ее. Она очень красива и стройна.
Он не помнит, чтобы раньше когда-нибудь видел ее.
—   Кто ты такая?
Она продолжает хихикать.
—   Ну, да говори же, зачем пришла сюда? Кого ты ищешь?
Тогда из уст девушки, ясно, но смущенно раздалось:
—   Ваня.
Этого пастух не может спокойно слышать, — его кровь бурлит, он бросается к ней, обнимает ее и прижимает свои губы к ее рту. Он чувствует теплые, припухшие губы, но и то, что обнимает его правая рука, крайне костляво.
—   Она, должно быть, еще очень молода, — думает он.
Но ночная гостья резко вырывается из его объятий и бежит... он — за нею, громко крича:
— Зачем ты убегаешь? Ведь ты пришла к Ване? Сядем, и я покажу тебе, как я умею целовать.
Сайд и Габо слышат это и проворно под покровом темноты ползут им навстречу.
— Он ни разу не должен крикнуть, Сайд. Ты его схвати за горло, а я буду держать руки.
Магамат добрался до холма и остановился, с трудом переводя дух; он знал, что Сайд и брат его находятся поблизости.
Ваня догнал Магамата, но как только обнял обеими руками «милую девушку», ища ее рта, Сайд прыгнул ему на спину и сжал за горло так, что он не мог проронить, ни звука, а Габо тем временем вдруг вырос из темноты и своими большими руками, как тисками, схватил его за руки. Магамат наклонился к земле и одним толчком сшиб Ваню с ног. Все это было сделано в одно мгновенье. Ваня лежал на спине. Никто не проронил ни слова. Пальцы Сайда продолжали стискивать его. Горло. Он хрипел.
—    Живо!  — по-осетински приказал Габо своему брату.
— Свяжи ему крепко ноги... так! А теперь, руки нет, не так... за спину. Переверни его, да не отпускай горло,
— Предупреждал он Сайда, — надеюсь, ты его не задушишь... так - а теперь мы поднимаем нашего влюбленного, пусть сидит так.
— Ну, что же, Ваня, — продолжал Габо уже по-русски, — теперь ты должен беспрекословно исполнить то, что я потребую.
Он вытащил кинжал, приблизил его острие к Ваня кому горлу и немного нажал так, что тот почувствовал легкий укол и содрогнулся.
— Пусти горло, — сказал Габо Сайду. — Видишь, Ваня, подобное может случиться со всяким, кто слишком  бегает за  девушками!..   Но тебе бояться нечего: мы не убийцы, когда нас к  этому не  вынуждают.
—   Сделай все, что я тебе прикажу, и мы отпустим тебя...
— Что же я должен делать? — опросил Ваня, но тут же почувствовал на горле более сильный нажим острия кинжала.
— Молчать и отвечать, на мои вопросы! И горе тебе, если ты солжешь! Сколько пастухов у вас сегодня ничью?
—  Четверо.
—  Как зовут остальных?
—  Андрюша, Трофим и Митя.
—  Что, Андрюша пьян?
—  Нет, спит, он сегодня не пил.
—  А парень кто?
—  Это Дитято? Совсем мальчик.
—   А другой?
— Ах, это дурачок. Трофим этот не станет вам противиться. Он послушный и делает, что  ему говорят, потому мы охотно и берем его с собою.
—   Хорошо! — кивает Габо. — А теперь кричи громко: «Митя!»
—  Митя! — кричит Ваня в темноту.
—  Кричи еще раз! Громче!
—  Митя! — снова раздается его крик.
—  Что?-  протяжно доносится от пастушьего костра.
—  Крикни: «Иди сюда»! - приказывает Габо.
—  Иди сюда!   - кричит казак под острием кинжала.
—  Что там такое? — медлит Митя.
—  Поди, сюда. — тихо командует Габо.
— Поди, сюда, — вторит Ваня.
Видно, как Митя приближается: на ярком фоне костра отчетливо вырисовывается его силуэт, Габо живо срывает с головы Магамата головной платок, засовывает его Ване в рот и крепко затягивает  его на  затылке.
—  Так! — торжествует  Габо.
—  Этот нам теперь не опасен, остается сделать то же самое и с малым.
Тем временем Митя подошел  ближе
—   Где ты, Ваня? — громко опрашивает он. Но никто не отвечает.
Сайд стоит за ним, а Магамат тихо крадется к нему спереди. Проходит минута, и с ним оправляются так, что он не может издать и звука.
Его тоже затягивают и скручивают веревками, а потом кладут возле Вани.
—  Стой! — приказывает Габо брату. — Мне пришла хорошая мысль. Сними юбку и надень ее на Митю. Ваня ведь любит парней, переодетых девушками! Доставим ему это удовольствие.
Ваню и Митю приподнимают, — последнему надевают юбку казачки. Их ставят рядом, грудь с грудью, со Скрученными на шине руками и окутывают их перетянутые головы большим платком казачки.
— Так... теперь вы можете делать, что хотите. Вы можете идти гулять, или плясать вместе,  или стыкать.
Митя сдавленно хнычет. Ваня рычит от ярости и трясет привязанного к нему Митю, который, чтобы не упасть, наступает ему на ноги. Ваня принимает это за нападение и старается задеть Митю ногами. Происходит упорная борьба подножками, которая в высшей степени забавляет троих зрителей.
Под конец Ваня и Митя вместе валятся на землю.
— Вот будет ловко, если их завтра так найдут казаки, - говорит Габо, — вся станица  лопнет со смеху. Ну, а теперь и к другим!
У костра прикорнул Трафим и тупо глядит на огонь. Андрюша, ветеран турецкой компании,  лежит поблизости и спит.
Вдруг перед Трофимом из мрака степи разом появляются две вооруженные фигуры с направленными на него пистолетами.
— Руки вверх! — тихо, но энергично приказывает Габо.
Хотя у Трофима и есть оружие, потому что все пастухи вооружены, но он не может его применить к делу.
Он стреляет только тогда, когда это делают другие пастухи и когда тому велят.
Он послушно. Поднимает руки вверх и с удивлением смотрит на незнакомцев; он не понимает, кто они и что им нужно.
— Не кричи, — говорит Габо, — а то тебе будет плохо! Мы ведь стражники пристава, и он послал нас за буйволами; он любит, когда у него на столе мясо буйвола. Трофим бессмысленно взирает на незнакомца.
—  Пристава? — спрашивает он.
— Да, завтра рано утром ты заявишь, что буйволов угнала полиция, стражники пристава.
—  Ты понял?
—  Да, стражники буйволов...
— Так, а теперь руки за спину! — приказывает Габо. Но Трофим не сразу понимает его и колеблется. Тогда Габо угрожающе подходит к нему.
— Руки за спину!
Слабоумный повинуется.
Его связывают и затягивают веревками. Андрюша спит.
Когда Габо и Сайд приближаются к нему, обе лохматые овчарки, которые бродили по степи, с громким лаем бросаются на чужих. Сабля Сайда успокаивает их: одна из них, издыхая, лежит у огня, другая раненая, удирает с визгом.
От шума проснулся Андрюша.
— Что случилось? — опрашивает он.
— Ничего, батюшка! —  говорит   Габо и  держит у него под носом револьвер, так что Андрюша отскакивает назад.
Пристав прислал нас взглянуть, добросовестно ли смотрят пастухи за стадом. Нам жаль,  что мы тебя застали спящим. Но...
— Молчать! — изо всех сил кричит на него Габо. Если ты не хочешь, чтобы мы перерезали тебе глотку! Сайд, скрути его туго, вот так, руки за спину, а потом...
Габо ищет чего-то, оглядывается и наконец, видит между разным хламом,   который валяется кругом, бочонок.
— Возьми этот бочонок и опрокинь ему на голову. Сделай два надреза внизу на краю бочонка, а теперь давай веревку. Так... пропусти конец сюда, между ног. Так... а теперь свяжи его узлом сверху на бочонке... Так... теперь Андрюша может танцевать, если желает. Только не садись, а то ты, чего доброго,  еще сядешь в огонь.
— Вот, видишь, Андрюша, это тебе будет наука —  выполнять свои обязанности и не спать у костра. Так благосклонное начальство заботится о воспитании тех, которые находятся при высокой должности и в чинах.
Габо мысленно радуется, представляя себе, что произойдет здесь завтра утром, когда казаки найдут связанных пастухов и когда эти последние будут рассказывать, что буйволов угнала полиция.
Пока Магамат бегал за лошадьми, Габо и Сайд сгоняли буйволов в одно место...
Вскоре молодые люди поспешно отправились в обратный путь с целым стадом животных. Однако буйволы разбегались по сторонам, так что приходилось двигаться медленно. Сайд зажег спичку и  посмотрел на часы.
— Габо, скоро полночь, — сказал он, — не думаю, чтобы мы успели угнать животных до Ксарзана. Не можем ли мы довести их до Тагаурска?
— Отчего же нет? Конечно можно!  — ответил Габо.
— Только надо поторапливаться.
Габо решил послать Сайда и Магамата с большей частью стада дальше, в горные леса, часть животных припрятать в деревне у друзей, а одного заколоть для себя. Перед рассветом они добрались до Тагаурска. Но Сайд и Магамат не остановились, они спешили угнать около 40 буйволов в горы.
Габо между тем разбудил Эльбисда, старшину Тагаурска, и просил его. Принять в дар теленка, который стоит у его ворот.
— У Александровских казаков сегодня ночью угнали их буйволов. Пастухи скажут, что это сделали стражники пристава, — с улыбкой рассказывает он.
— Если кто явится в Тагаурск, пошли его спокойно ко мне произвести обыск. Только окажи ему, что это, наверное, сделал никто иной, как Габо, сын Явзико. Старшина   доволен: ведь он тоже получил свою часть... Габо живо делит остальных буйволов между соседями, которые без слов понимают, что означает такой дар на рассвете, а сам берет себе жирное молодое животное. С помощью  Явзико он тотчас же закалывает его у себя на дворе, кожу несет торговцу, а мясо прячет под сено па чердаке конюшни. На следующее утро, когда обнаружилось, что буйволы действительно были угнаны, большое волнение охватило казацкую станицу. Прежде всего, нашли Андрюшу в бочонке и рядом с ним Трофима - они заявили, что буйволы уведены людьми, выдававшими себя за стражников пристава. Но едва натолкнулись на Ваню и Митю, как самый безудержный хохот охватил всех, а в адрес, связанных посыпались грубые шутка. Даже спустя много лет после этого Ваня все еще продолжал приходить в ярость, когда его спрашивали о «брачной ночи».
По описанию, которое дает Ваня о разбойниках, подозрение падает главным образом на Габо. Только он способен на такие штуки, и это хорошо знают далеко за пределами его аула. Это его манера, но беда в том, что никогда, ни в чем невозможно его уличить, что всегда он выхолят сухим из воды.
Дюжину казаков тотчас же отправилась к приставу Николаю Петровичу к сообщила ему о похищении стада буйволов. Сконфуженно передают они заявление Андрюши и Трофима, что разбойники выдали себя за стражников пристава и что будто бы по его приказанию угнали буйволов, потому что он большой охотник до мясных блюд. Пристав приходит в ярость от насмешек и, едва казак успел добавить что, как показалось Ване, один из разбойников был никто иной, как осетин Габо из Тагаурска. он моментально решает сегодня же произвести у него на Дому обыск.
Пристав садится в свой экипаж и в полдень выезжает с казаками в Тагаурск. Сначала он подъезжает к старшине и рассказывает ему, что ночью из Александровского было угнано стадо буйволов. Старшина вздыхает и жалуется на беспокойное время и все возрастающую распущенность молодежи. Пристав острым взглядом смотрит на него и спрашивает, не имеет ли он на кого-нибудь в ауле подозрения.
— Если это кто-нибудь из вашего аула, то это может быть только Габо, сын Явзико.
— Да, я и сам так думаю, это на него похоже.
В сопровождении казаков и старшины пристав едет Габо.
Габо с отцом стоит на дворе, когда он видит  пристава, сразу бежит ему навстречу и низко кланяется.
— Габо!— строго говорит пристав.
—  Где Александровские буйволы?
—  Александровские буйволы, господин пристав? — изумленно переспрашивает   его Габо.
— Да ведь они же, наверное, в Александровском?
—  Их украли! — выходит из себя пристав. — И это ты, черт, их украл!
—  Господин пристав, — говорит Габо тоном оскорбленной  невинности — я не вор, и вы не имеете права подозревать невинного. Ищите, обыщите все и вы ничего не найдете.
В это время один из казаков обращает внимание пристава на свежие кровяные пятна на дворе.
—  Откуда же эта кровь? — спрашивает он.
—  Мать резала кур, — равнодушно отвечает Габо. — У нас вчера был гость.
—  Кто?
—  Саид, сын Теспота из Ксарзана.
— Это  тоже    славный     паренек, — буркнул   пристав, — к которому тоже никак нельзя придраться. Казаки, обыщите дом, конюшню, все.
—  Где был сегодня ночью?— обратился он к Габо.
—  В постели... где же мне еще быть? Я имею свидетелей, что был дома.
Казаки обыскали дом, кухню, кладовую, но и следа буйволиного мяса не нашли. Затем они отправились в конюшню. Габо последовал за ними. Он старался не выдать своего волнения, когда они начали сбрасывать сено с чердака конюшни во двор: в сене был спрятан заколотый буйволенок.
—  Постойте-ка! — крикнул Габо. — Что же вам трудиться? Я сам его сброшу вниз.
Он вскочил на сеновал,  где стояли два казака, с большим усилием забрал всю оставшуюся кучу сена, а с ней и мясо, и толкнул все это вниз, во двор.
—  Обыщите хорошенько углы!.. — закричал наверх пристав.
Между тем куча сена осталась лежать посреди двора, не привлекая ничьего внимания.
Сено уже считалось исследованным. Казаки соскочили вниз.
— Там ничего нет, — доложили они приставу. Пристав в недоумении поглядывал на Габо, думая: «Неужели он, в самом деле, не виновен?»
Подошел Габо.
—  Вы видите, господин пристав, что я не виновен, и вы без всякого основания   обидели меня и обыскали наш дом. Что заставило вас заподозрить меня?
—  Твой собственный старшина подозревает тебя! — оправдывался пристав.
— Так вот что! Как смеешь ты подозревать невинного поселянина? Ты старшина аула для того, чтобы нас защищать, а не для того, чтобы нас обижать.
Он приблизился к старшине со сверкающими глазами.
—  Ты не имеешь права кричать на старшину, если насей раз ты даже и не виновен! — говорит тот и отворачивается.
— Так, на сей раз не виновен! — продолжает кричать Габо и хватает его за плечо,   чтобы опять повернуть к себе.
—  Это оскорбление! Когда ты меня поймал в воровстве?
Он угрожающе хватается за свой кинжал.
Пристав примирительно вмешивается, но ему любо, что между Габо и старшиной вражда: они будут следить друг за другом, и он, при случае, кое-что узнает.
Но Явзико умело обрывает эту сцену, любезно обращаясь к приставу, не желает ли он с казаками отведать его хлеб-соль. Пристав соглашается. Его ведут в гостиную, где хозяин дома и старшина занимают его.
А казаки, куря и болтая, рассаживаются на кухне.
Габо же с большим ножом бежит на двор, вырезает несколько больших кусков из заколотого теленка буйвола и приносит их матери.
— Вот тебе телятина, мать. Это от мясника... Я велел записать ее на счет. Кушанье необыкновенно нравится приставу. В салфетке он находит конверт, приятный на ощупь, который незаметно и с ловкостью, изобличающей долголетнюю практику, исчезает во внутреннем кармане его мундира.
Явзико поставил ему два кувшина с добрым осетинским пивом, и это также немало способствовало доброму и милостивому расположению духа пристава.
По окончании обеда он подзывает к себе Габо.
— Ну, скажи-ка, Габо, предположим даже, что сегодня мы с тобой поступили несправедливо. Да, ты не виновен, все мы грешны, и пристав тоже может ошибиться. Но скажи все-таки, где буйволы? Я спрашиваю тебя не как пристав, я спрашиваю тебя теперь только как ваш гость. И что ты мне скажешь, никто не узнает. Я не накажу тебя и не буду тебя преследовать, но, пожалуйста, скажи мне, где буйволы?
— Господин пристав, — отвечает Габо с лукавой улыбкой, оживившей его красивое, мужественное лицо, — если буйволы не съедены, то они, вероятно, в лесах, откуда их больше никто не достанет. Ну, а как жаркое, господин пристав?
На одно мгновение пристав словно окаменел, затем расхохотался так, что слезы потекли по его щекам.
— Нет, Габо, ведь ты... ты настоящий мошенник! Он кормит нас тем  буйволиным   мясом, которое мы ищем. Хорошо!.. Ну, я ничего не скажу казакам об этом, Габо, но где, же ты спрятал мясо?   Ведь мы же все обыскали?
—  Что же, поищите еще, господин  пристав,—  чуть заметной улыбкой предлагает Габо.
Так, не обнаружив злоумышленников, угнавших целое буйволиное стадо, пристав в сопровождении казаков в тот же день возвратился восвояси.
Габо и Куара — жених и невеста. Помолвка в доме Тселлаго была отпразднована большим обедом, и калым, который должен был внести жених отцу невесты в виде выкупа за нее, после долгих переговоров был, наконец, назначен. Свадьба должна была состояться сейчас же после нового года.
Габо на пять лет старше Куары. Он знает ее с детства, и среди всех аульских девушек только она одна всполошила его сердце. Он любил ее с тех пор, когда еще мальчиком играл с нею на дворе и на улице и сделал ей тележку из дощечек и кусков дерева, в которой она потом катала свою самодельную куклу.
И он любим взаимно. Куара любит Габо; он для нее герой, великий, сильный, прекрасный, чудесный. С большою решительностью отклонила она сватовство других юношей. И не один из них, чье сердце задела гордая красота Куары, долго страдал от тяжкой душевной раны.
Так было с Мурадом, сыном   Эльбисда,   аульского старшины в Тагаурске. Он, бесспорно, был хорошей партией. Отец его — человек зажиточный и уважаемый всеми. Он единственный сын. Мурад высок и строен, но волосы его редеют, нос большой,   загнутый, толстый и висячим. Дома он очень избалован родителями и не привык подчиняться или отказывать себе в своих желаниях. После того, как Мурад убедился, что Куара некогда не разрешит ему послать сватов к ее отцу, он составил план носильного ее увоза. У Куары есть двоюродный брат по имени Терпско, бедный, добродушный, безвольный человек. С ним Мурад постарался подарками и лестью завести дружбу, так как нуждался  в его помощи.   Он надеялся,  что,   похитив и обесчестив девушку, которая после этого никогда не найдет другого мужа, он заставит ее семью согласиться на замужество с ним.
Габо было известно о любви Мурада к Куаре, но он также знал и то, что Куара любит только его, Габо. Его гордость и сознание своего превосходства над противником не позволяли ему ревновать ее к Мурада, но ему все-таки была неприятна каждая встречи Куары с Мурадом,
Помолвка Куары с Габо не могла заставить Мурада отказаться от своего плана. Он также не особенно боится и исполинской силы Габо.
«Мой кинжал так же долог, как и его», — мысленно решил он.
На Терпско он мог положиться, и тот был польщен, что Мурад почтил его своей дружбой. Когда однажды Мурад изложил ему свой план, Терпско начал было протестовать. Ему казался такой поступок мерзким, чтобы, заманил в ловушку сестру, способствовать ее несчастью. Но Мурад сумел побороть его колебания.
Он убедил его, что устроит все дело так, что ни сама Куара, никто из ее семьи никогда не узнают, что он, Терпско, помогал ему. Он, Мурад, имеет уже совсем готовый план. Терпско только должен уговорить Куару сняться в фотографии для Габо, проводить ее к фотографу, конечно, без братьев, и позаботиться о том. Чтобы из дома фотографа она вышла на улицу одна, а тогда все остальное сделает уже он сам, Мурад.
Тотчас же после исчезновения Куары Терпско должен будет принести об этом   весть в Тагаурск, но прежде, чем он туда прибудет, все  уже  совершится... Мурад также доказывал Терпско, что для Куары и ее семьи будет гораздо лучше породниться с ним его родом, нежели с Габо, который все-таки только конокрад и разбойник с большой дороги и который рано или поздно кончит плохо. Терпско  наполовину  сдался; в особенности его успокаивало то, что его в этом деле не выдадут. Когда Мурад заметил, что Терпско все же еще продолжает колебаться, он нанес решительный удар, пообещав ему самое красивое, окованное серебром седло, какое только можно  найти во Владикавказе. Он знал, что  это  было давнишней мечтой  Терпско, но не имел средств ее  осуществить.   Мурад   победил. Терпско согласился, и они ударили по рукам. Куара же ничего не подозревала о сгущавшихся над нею тучах. Она была счастлива своей любовью к Габо, которому она была предана всем сердцем, и занималась приготовлением к своей свадьбе. Однажды ее двоюродный брат Терпско спросил ее, какие подарки она уже сделала своему жениху. Куара отвечала, что она вышила Габо дюжину платков и плетку для верховой езды, ручку которой она обвила золотыми  нитками. Терпско советует ей подарить Габо свой портрет.
— Ты не могла бы сделать ему более приятного подарка!
Куаре нравится эта мысль и, когда Терпско предлагает ей свои услуги провожать ее в город, она с благодарностью соглашается.
—Ах. Да, Батрбек на этих днях ведь тоже едете город, — вспоминает она, —  мы можем отправиться втроем.
Терпско это совсем не улыбается, но он боится  возразить против намерения Куары взять с собою брата.
Это могло бы возбудить ее подозрение. «Надо будет каким-нибудь способом отделаться от Батрбека», — думает он.
Они хотят привести свое намерение в исполнение в следующий же понедельник, и Терпско берет на себя хлопоты по найму закрытого экипажа, в котором Куара может ехать в город. В тот же день он сообщает Мураду о результате своих переговоров с сестрой.
Мурад едет в город. Вскоре после него является во Владикавказ также и Терпско, и они встречаются в назначенный час на углу улицы. Вместе заходят они к нескольким извозчикам, отдающим внаймы экипажи. В двух различных заведениях они находят две совершенно между собой похожие, закрытые четырехколесные кареты. В первом заведении Терпско заказывает к условленному им с Куарой дню карету в Тагаурск. Он требует, чтобы была запряжена тройка белых лошадей, и уславливается относительно цены для поездки компании из трех человек из Тагаурска во Владикавказ и обратно. Мурад нанимает другую четырехместную карету к тому же дню; он также требует, чтобы она была запряжена тройкой сильных белых лошадей. Он уславливается, чтобы она ожидала его на извозчичьем дворе и была готова совершить поездку в горы. Он не называет конечной цели (это деревня Алагир, в 30-к верстах от Владикавказа), но щедро платит вперед за два дня с условием, что больше 40 верст в день они делать не будут.
Вернувшись в Тагаурск, он посылает  Садула, одного из друзей, которого он тоже посвятил в дело и который обещал ему свою помощь, в Алагир, чтобы известить живущего там дядю, что в понедельник вечером он явится туда с молодой девушкой, которую он собирается похитить, с просьбой устроить все так, чтобы девушку можно было спрятать там, пока семья не даст согласия на брак с обесчещенной, что без сомнения будет достигнуто. Соса, дядя Мурада, велит ему передать, что все будет устроено, он может приезжать.
В субботу Габо поехал во Владикавказ и купил там для Куары самый красивый золотой пояс, который он мог только найти, и 10 брошек, составляющих необходимую    принадлежность национального осетинского костюма. Верхняя брошка — самая длинная, она прикрепляется спереди на уровне груди, остальные следуют за ней все короче и короче. Самая короткая, длиною в женский мизинец, находится несколько выше пояса. Они все имеют средневековый азиатский рисунок.
В воскресенье после обеда Габо заботливо одевается и идет с Магаматом, который несет завернутые в шелковую бумагу драгоценности к Тселлаго. Его он застает дома и он ведет будущего зятя в гостиную, Габо раскладывает на столе богатые украшения со словами, что он, Габо, желал подарить что-нибудь своей невесте. Он знает, что украшения — ничто в сравнении с красотой Куары. Пускай Тселлаго извинит его, что он не принес нечто более драгоценное, но что это — лучшее, что можно было найти в городе. Тселлаго с восторгом  осматривает драгоценности; про себя он оценивает их в 600 рублей, по крайней мере. Он благодарит Габо и идет звать Куару, которая переодевается, чтобы показаться жениху. Габо и Магамат стоят и ждут Куару. Она вскоре выходит, полная   изящной простоты, подходит с приветливой улыбкой к Габо и подает ему руку. Габо кланяется, сначала прикладывая правую руку к папахе и щелкая шпорами, потом он хватает руку Куары своей большой правой рукой и крепко пожимает ее. Магамату также хотелось бы подать руку будущей невестке, но Габо строго поглядывает на него и глазами показывает на дверь. Магамат понимает, что он лишний, и с неловким  поклоном  уходит из комнаты, получив все-таки от Куары улыбку и приветливый кивок головой.
Габо и Куара в первый раз после обеда на помолвке оставлены одни. Он выпускает ее руку, обнимает ее за талию своей правой и привлекает к себе. Она, не сопротивляясь, счастливая и любящая, опускает голову на его широкую грудь.
Своей левой рукой он поднимает ее голову и глубоко всматривается в ее прекрасные глаза. «Она так же умна и добра, как хороша», — думает он, и горделивое чувство счастья охватывает его при мысли, что он назовет ее своей подругой.
— Куара!— тихо говорит он, наклоняя к ней голову, целует ее мягкие губы и крепко прижимает ее к себе. Ей кажется, что она такая   беспомощная,   такая '  маленькая и слабая и все-таки такая несказанно счастливая в его могучих объятиях. «Я, но могла бы вырваться из его объятий, — думает она, — если 6 даже хотела». Но она этого не хочет; для нее это вовсе неизведанное наслаждение больше не принадлежать себе, а быть собственностью более сильного навсегда!
— Габо! — говорит она, кладя руку на его плечи и откидываясь немного назад, чтобы лучше заглянуть ему в глаза. Несколько минут оба молчат.
— Габо! — улыбается она, глядя на него снизу вверх. — Я ведь всегда тебя любила, никогда не согласилась бы я быть женой другого.
Она обвила его тлею руками.
—  Я люблю тебя, Габо, только тебя люблю я!
— Куара, — вторит ей Габо, и ему кажется, что он произносит клятву, — и я тоже люблю тебя, только о тебе и думаю, никакая другая не нравилась мне: тебя, Куара, тебя бог создал мне на счастье, мне в помощь, мне в жены! Куара!— он берет ее голову в обе руки и крепко, крепко целует ее в глаза, лоб, в щеки. Наконец он отпускает ее.
—Куара, как хорошо любить друг друга! В это время вошла Дандапа, мать Куары. Она внесла поднос с маленькими полными рюмками и конфетами. Она кое-что видела и, во всяком случае, слышала последние слова.
«Точно так говорил со мной и мой Тселлаго». — подумала она.
—А поблагодарила ли ты Габо за эти прекрасные украшения, Куара? — спросила она, с восторгом рассматривая подарки.
— Нет! — краснея и сконфуженно улыбаясь, отвечает Куара. — Я, прежде всего залюбовалась самым дорогим для меня подарком!
В понедельник утром в Тагаурск приехал четырехместный экипаж, запряженный тройкой белых лошадей. Кучер часа полтора дал лошадям отдохнуть, а около 9 часов Куара с Батрбеком и Терпско поехала в город. На ней был надет национальный костюм, светло-розовое платье, из-под  которого спереди, начиная от талии, была видна широкая полоса ее светло-желтой, одинаковой длины с верхней, шелковой нижней юбки; на платье — драгоценности, которые ей подарил Габо: тяжелый золотой пояс и на груди пряжки; на голове длинная белая кружевная вуаль, закрывающая ее черные волосы.
Они благополучно доехали до города и остановились у дома фотографа. Куара в сопровождении братьев поднялась наверх, в мастерскую, которая находилась на третьем этаже.
Терпско знал, что Мурад и Садул находятся близко. Между ними было условлено, что они будут все время следить и, как только Куара и ее родственники войдут в дом, они, заплатив кучеру, тотчас же отпустят его. Так оно и произошло. Кучер, который в тот день, когда была заказана карета, видел Мурада и Терпско вместе, не мог ничего подозревать. Он получил условленную плату, был доволен, когда Мурад щедро дал ему на чай, и уехал домой.
Через несколько минут Садул явился с другой каретой, которая была, как и первая, запряжена тройкой белых лошадей, и вместе с Мурадом остался поблизости ожидать появления Куары.
Два двоюродных брата Мурада, Полкан и Пиэтрко, которые также обещали ему свое содействие, безостановочно прогуливались взад и вперед по улице к не спускали глаз с входной двери.
Тем временем Терпско сказал фотографу несколько слов по секрету. Он просил его, чтобы тот после фотографирования задержал чем-нибудь другого молодого человека («моего соперника»), дав тем самым возможность переговорить  с девушкой.
Фотограф, который за свою долголетнюю практику видал виды, посоветовал, чтобы Терпско по окончании сеанса попросил своего «соперника» выбрать формат, условиться в цене и назначить число желаемых портретов, и обещал задержать его несколько тем, что он будет с ним торговаться.
После этого фотограф попросил Куару присесть. Он снял ее в двух различных  видах. Она счастливо улыбается и  представляет себе, как отдаст портрет Габо и как он будет радоваться. Терпско взволнован. Он ждет у окна приемной, откуда можно видеть улицу.
Кареты нет. «Ага! Мурад уже отослал ее!»— догадывается он и разговаривает с Батрбеком, чтобы помешать ему подойти к окну. Спустя некоторое время он опять безостановочно ходит взад и вперед по приемной, затем подходит к окну — там стоит другая карета: «Мурад должен быть поблизости»...
Садул стоит на противоположном тротуаре и рассматривает часы в окне. Магазина еврея-часовщика. Полкан и Пиэтрко разгуливают взад и вперед по улице и разговаривают.
Куара готова. Терпско провожает ее и переднюю.
—  Ах да, Батрбек, переговори с фотографом о цене и о величине портретов...
—  Сколько портретов хочешь ты, Куара? — спрашивает тот.
Куара думает, что полдюжины было бы вполне достаточно; она хочет подарить  по   портрету также и своим подругам.
— Мы ждем тебя, Батрбек,  на  улице, — говорит Терпско и выходит из передней, — хорошо! — отвечает Батрбек. — Я сейчас приду. И возвращается в мастерскую.
Куара и Терпско сходят с лестницы. У Терпско на лице написано смущение. Он предает девушку, свою сестру! Но теперь уже нельзя отказаться — он дал обещание Мураду и, кроме того... чеканное серебром седло.
Вперед!
Они выходят на улицу. Четырехместная карета, запряженная тройкой белых лошадей, стоит у подъезда. Терпско  Куара на минуту остановились, наконец, он говорит:
— Ты садись в экипаж, Куара, для тебя это будет удобнее, чем стоять на улице, а я же побегу назад, чтобы позвать Батрбека, что-то он долго задерживается.
Терпско ушел. Куара и сама находит, что будет приличнее подождать брата в карете, нежели в ее богатом наряде, который обращает на себя внимание прохожих, стоять на улице, и садится в карету. Но едва она успела сесть, как Мурад, притаившийся за дверью соседнего дома, вскочил в карету, а следом за ним и оба его двоюродных брата.
—   Мурад, ты?! — вскрикнула с отчаянием и отвращением Куара. Но в это время его рука уже зажала ей рот, между тем как Полкан, севший напротив, схватил ее руки и крепко сжал ее колени своими. Садул перебежал через улицу, вскочил на козлы, и кучер, который был в заговоре и подкуплен, погнал лошадей. Карета понеслась по улицам города, затем предместьями по направлению к степи.
Куара старалась освободиться, по ее усилия были тщетны. Руки и колени Полкана держали ее крепко, как в железных тисках. Мурад обнял ее левой рукой, правой продолжал зажимать ей рот.
«Где ты, Габо? — зовет сердце Куары. — Скоро ли освободишь ты меня от этих подлых людишек»
Напрасно силится она опять вырваться из рук Мурада и Полкана. Задыхаясь, она должна примириться со своим положением. Пиэтрко, брат Полкана, опускает со стороны Куары занавеску на окно кареты, а сам сильно нагибается в сторону другого, скрывая таким образом Куару от взглядов прохожих
— Куара, — шепчет ей на ухо Мурад. — ну, вот видишь, теперь ты все-таки моя. Куара содрогается.
— Да, сегодня в степи ты будешь моею. Ты не хотела этого честью, теперь ты будешь моей через позор. Ты гордая, не хотела позволить мне послать сватов к твоему отцу, а сама влюбилась в конокрада Габо. Где же он сейчас? Может ли он теперь спасти тебя от меня и моих сватов?
Куара знала, что ожидает ее. Она знала это прежде, чем Мурад сказал ей. Она хорошо знает нравы своей родины. Она знает, что для Мурада было бы позором похитить   девушку и отпустить ее так просто. Но она так же умна, как хороша: она еще попробует перехитрить Мурада, и молит бога всей силой своей смятенной души, чтобы он сохранил ее от бесчестя и дал ей возможность опять увидеть Габо такою те, какою она была, уезжая из Тагаурска.
—Помоги мне, господи! Сжалься надо мною, святой Георгий, ты, который поборол дракона и так часто помогал моему Габо, помоги мне, слабой девушке, перехитрить этих мужчин. Сохрани меня от позора, помоги мне спасти честь мою для Габо!»
Куара немного успокаивается. Она верит, что святой ей поможет. Она не имеет никакого плана, но инстинктом любящей женщины чувствует, что именно нужно. Ее страстная любовь к Габо обострила ее способности. И бог помог ей. Она откидывается назад на руку Мурада и тихо плачет, содрогаясь от страха и волнения. Мурад чувствует, что рука его становится мокрой.
Он глядит в окно — они уже за городом, теперь можно не закрывать ей рот.
— Если ты будешь кричать, — все же предупреждает он, мы тебя скрутим.
Но Куара рада, что теперь она может пустить дело свое оружие — язык. Ей вспоминается страшная пословица ее народа: «Гибкий язык ломает кости»
«Помоги мне, господи, сжалься надо мною», — молится она в сердце своем.
—  Пожалуйста, Полкан, отпусти мои руки, чтобы мне достать носовой платок, — говорит она сквозь слезы.
Полкан смотрит на Мурада, который кивает головой в знак согласия.
Куара продолжает тихо плакать. Карета без остановки мчится дальше. Куара время от времени жалуется, что она несчастнейшая девушка в мире. Зачем должно было именно с ней случиться такое?
—  Если богом назначено, что я должна стать твоей женой, Мурад, то я покоряюсь этому, — плача, говорит она. — Но прошу тебя, не делай  непоправимого, женись на мне честно, как подобает!
—  Нечего об этом теперь говорить, слишком поздно, Куара. Жениться—я на тебе женюсь, но еще сегодня ты будешь моею!
—   Боже мой, боже мой, избавь меня от этого стыда, помоги мне!
Слова замирают на ее устах.
Мурад высунулся в окно и крикнул кучеру:
—  Стой!
Карета остановилась. Мурад открыл дверцу кареты и сказал решительно  и  мрачно:
—  Выходи, Куара!
— Нет! — крикнула девушка. — Нет! Я не выйду... сжальтесь надо мною, подумайте о своих сестрах!
Мурад подмигивает своим двоюродным братьям. Садул соскочил с козел, открыл вторую дверцу, силясь приподнять Куару с сиденья. Но она, дикая и порывистая, оборонялась изо всех сил. Что за беда, что платье ее и вуаль будут изорваны и растрепаны полосы! Она борется за свою честь, а в карете она в безопасности. Но что может сделать девушка против объединенной силы троих мужчин! Куару, несмотря на ее крик и сопротивление, вытаскивают из кареты. Похитители хотят снести ее дальше в степную траву, которая выше человеческого роста. Но в ту минуту, когда Полкан и Садул вытаскивают  кареты, Куарой удается выхватить у Полкана из ножен его кинжал и воткнуть  ему  глубоко в верхнюю часть руки. Он вскрикивает от боли и выпускает ее колени, которые он обхватил. Куара успевает вскочить на ноги и стать спиной к карете. С кинжалом в руках, обессилевшая от борьбы, она хрипло выкрикивает:
— Слушайте меня, Мурад и вы там! Как верно то, что бог видит меня, я клянусь вам, что, если кто из вас подойдет хоть на шаг ко мне ближе, я вонжу себе этот кинжал в сердце!
Ее глаза дико блуждают, а на лице ее написана такая отчаянная решимость, что мужчины стоят и не смеют сделать ни одного движения. Она видит их колебание.
— Выбирай, Мурад, но знай, что я не позволю себя обесчестить, скорее я умру. Если же ты действительно хочешь иметь меня женою, то поклянись мне снятым Георгием, что ты меня не обесчестишь, и я буду послушной тебе женой.
Мурад любил Куару и боялся ее потерять, как боялся и последствий самоубийства, которому могут не поверить. Поэтому он, быстро решившись, сказал:
—  Хорошо, здесь я тебе ничего не сделаю. Клянусь тебе святым Георгием, я отведу тебя к своему дяде и священник обвенчает нас.
Тогда Куара возвращает Полкану его кинжал; тот снимает черкеску, поднимает рукав рубашки и просит Пиэтрко перевязать ему рану платком. Куара же опять садится в карету.
Садул подходит к Мураду:
— Это стыд для тебя и для всех нас, Мурад, если эта девушка настоит на своем.
— Я поклялся ей святым Георгием и не могу изменить клятве. Поверь она убила бы себя, а ты знаешь, как я люблю ее.
Садул с презрительной улыбкой отвернулся от Мурада.
Пристыженный Мурад влез обратно в карету и сел возле Куары. Полкан и Пиэтрко заняли места напротив. Наступило подавленное молчание. Куара в душе торжествовала победу и тихо благодарила святого Георгия, но старалась не выдать себя и продолжала. Испуганно, как загнанный зверь, сидеть в углу кареты. Мужчинам было стыдно, что они уступили женщине. Куара же прекрасно знала, что она еще далеко не спасена, хотя клятвой Мурада она одержала уже большую победу.
После трехчасовой быстрой езды лошади шли шагом, так как дорога, зигзагообразно извиваясь по краю горы, все время подымалась ввысь... Степь исчезла, и со всех сторон тянутся к небу серые массы скал. Через час карета останавливается в горной деревне Алагир, перед дверью Сосы, дяди Мурада.
Алагир — маленькая деревушка, расположенная на плоской возвышенности; посреди нее проходит широкая улица. Дома бедноваты: они расположены по обеим сторонам деревенской улицы и выстроены из камня. Почти за каждым домом тянется сад.
Мурад и его друзья ввели Куару в дом и передали ее жене и дочерям Сосы. Она присела на стол, стоявший в углу, и, делая вид, будто плачет, закрыла глаза носовым платком. На самом же деле ум ее продолжал лихорадочно  работать.
Мурад рассказал дяде, что Куара согласилась выйти за него замуж, просил его приготовить все необходимое для свадьбы и сегодня вечером срочно пригласить священника. Он также просит не обращаться с Каурой как с пленницей, но считать ее родственницей. На стол подали ужин. Куара вытерла свои глаза и начала есть. На расспросы Сосы она отвечала, что согласна выйти за Мурада, если уж такова воля божья. Дочери Сосы и их подруги суетились вокруг нее, приветливо одобряли ее решение, хвалили Мурада, его род и его богатство. Пока ожидали священника, Куара старалась делать вид, что поддается их утешениям. После ужина, когда уже начало темнеть, Куара стала жаловаться на жару в комнате; она сняла свой золотой пояс и положила его на стол.
— А что, у вас в горах тоже есть сады? спросила она одну из дочерей Сосы.
— О, да, у нас большой сад. Хочешь его посмотреть?
— Правда, немножко темно, — сказала Куара, — но в доме невыносимо жарко; пойдем, подышим немного свежим воздухом.
Она преднамеренно оставляет на столе свой пояс и в  сопровождении нескольких девушек идет в сад. Куара старается занять молодых девушек разными рассказами, пока совсем не стемнеет.
Когда стемнело, Куара просит девушек оставить ее на время одну. Те беспомощно переглядываются между собой.
— Хорошо, я пойду с Куарой, — решает одна из дочерей Сосы.
И они обе исчезают и дальней части сада, где растут фруктовые деревья и ягодные кусты. Куара мысленно молит святого Георгия, покровителя Габо, о спасении.
— Ах, пожалуйста, будь добра, оставь меня одну, — смущенно просит Куара дочь Сосы.
— Хорошо, хорошо! — сочувственно  отвечает та и отворачивается.
Куара тихо скользит за кусты и, не останавливаясь, подбирая платье, согнувшись, бежит все дальше и дальше, от куста к кусту, пока не добирается до забора.
— Святой Георгий, помоги мне найти проход! — шепчут ее уста.
И, действительно, как раз перед нею в плетне дыра. Она проскользнула в нее я побежала через соседский
Было темно и она не знала местности; но решила, бежать по прямой линии и где-нибудь спрятаться до рассвета, а потом обратиться за помощью к деревенскому начальнику. Неужели Габо до тех пор меня не найдет?» — мысленно спрашивает девушка. Уже с полчаса бежит она так все дальше и дальше, через сады, через заборы. Наконец останавливается и прислушивается. Все тихо. Тогда она садится на землю и решает ждать рассвета. Так проходит несколько часов. Вдруг в отдалении она слышит топот многих лошадиных копыт по большой дороге.
Между тем Батрбек и Терпско, не найдя Куару, отправились к знакомым, чтобы навести справки. Только у извозопромышленника они узнали от кучера, что ему заплатил и услал осетин, тот самый,  который с Терпско заказывал экипаж. Тогда оба помчались в Тагаурск, и братья Куары с родственниками отправились сейчас же в погоню. У Куары сердце трепещет от радости и гордости:                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                     
—  Это мои братья и мой Габо... они едут, чтобы освободить меня.
Но отправиться навстречу к ним в темноте она не решалась.
Мучительно долго тянется время: вдруг мрак, окутывавший долину и горы, осветился на востоке ярким светом. Куара поднялась и осмотрелась. Она находилась в открытом поле; недалеко от нее стоял одинокий дом, куда она и направилась просить приюта. Когда она приблизилась к дому, оттуда как раз вышла женщина с ведром, чтобы доить корову. Куара подбежала к ней,
— Скажи, пожалуйста, твой муж дома? Женщина с удивлением глядела на богато одетую девушку, которая точно выросла перед нею в эту минуту из диких горных недр.
—  У меня нет мужа, я вдова. Александр, брат мужа, ведет хозяйство.
—  Он дома?
—  Да, но он спит.
—  Так будь добра, разбуди его. Я должна поговорить с ним.
В глазах Куары было столько страха и в голосе столько мольбы, что женщина, долго не расспрашивая ее, вернулась в дом и разбудила брата мужа. Быстра одевшись, тот вышел к Куаре, которая ждала у входа. Выбора у нее не было, она должна была ему довериться. Торопясь, отрывочными фразами, сообщила она ему о себе: она невеста другого, была увезена отвергнутым женихом, но бог сохранил ее от самого ужасного; ей удалось бежать при помощи хитрости; она уверена, что скоро, сегодня же, братья и жених будут здесь, что бы освободить ее.
—Я слышала ночью конский топот и сердце подсказало мне, что это мои. Я отдаю в твои руки свою жизнь, свою судьбу, но бог и братья мои вознаградят тебя, если ты сжалишься надо мной.
Она упала на колени.
—Дай мне слово, что ты не предашь меня, дай мне слово.
Встань! — поднял ее Александр. — Бог привел частной дом, здесь ты в безопасности. Ты моя. Чья, твое дело также и мое теперь, как дело твоих братьев. Не беспокойся, мы свято чтим гостеприимство. И пока я жив, ни один волос не упадет с твоей головы в нашем доме.
Он вел Куару в дом, потом кивнул невестке, чтобы она подошла поближе, и сказал ей угрожающее:
—Если тебе дорога жизнь, не разглашай ничего того, что ты только слышала здесь. Спрячь нашу гостью  в заднюю комнату. Запри двери и пускай ее скорее разломают, нежели ты отопрешь ее
— У меня в деревне есть родственник, Татархан; если братья и жених мой прибыли сегодня ночью, то они находятся у него. Пожалуйста, узнай это, но будь осторожен, ради бога.
— Будь спокойна, я сделаю все, что в моих силах...
— Благодарю, благодарю!
Александр начинает тщательно одеваться, берет оружие и идет к Татархану. На дворе он видит группу всадников. Они спешились и стоят, о чем-то разговаривая. Завидя чужого, они тут же прервали разговор.
Александр разыскивает хозяина дома и спрашивает его, что нужно всадникам в столь ранний час у него на дворе.
— А тебе-то что за дело?
—Ты не с дурными намерениями, Татархан, я знаю, что нужно.
— Что же им нужно?
—Они ищут Куару, дочь Тселлаго, — вкрадчиво улыбается Александр.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    
— Откуда ты это знаешь?
— Это я слышал от Куары, потому что она спрятана у меня в доме, она моя гостья. И я счастлив, что могу ее вручить вам, какою она вчера вышла из родительского дома. Скажи это жениху и братьям, чтобы они пришли за нею.
—  Подожди-ка здесь, — говорит Татархан и идет сообщить Габо и Батрбеку радостную весть.
Те подбегают к Александру, который подтверждает слова Татархана. Оба молодых человека настолько счастливы, что не знают, как отблагодарить благодетеля.
—  С сегодняшнего дня ты наш брат!—они крепко жмут ему руку.
—Мы никогда не забудем этого когда-нибудь тебе понадобятся друзья и братья обратись к нам.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        
Затем Габо и Батрбек сообщают ожидавшим всех дворе родственникам счастливое известие и решают сейчас же сесть на коней и ехать к Куаре. Мужчины вместе с Александром немедленно отправляются к его дому, и через несколько минут Куара с радостным криком бросается на грудь Габо.
— Габо, мой Габо, да будет благословен господь, что я вижу тебя! Спасибо тебе, что ты приехал.
— Куара, мой ангел, я отомщу за тебя, будь спокойна.
— Нет, милый, не надо... ведь мы снова вместе, и ничего уже нас не разлучит.
Габо отходит, давая возможность Куаре обнять и приветствовать братьев, а также пожать руку другим родственникам. Терпско также находится среди них и выражает свою радость, что опять видит сестру.
Александр просит (их около 10-ти человек)  присесть и немного подождать, пока приготовят для гостей чай. Но Габо и Батрбек не хотят об этом и слышать. Они хотят как можно быстрее попасть в Тагаурск. Но пока они ждут экипажа Татархана, Куара должна рассказать своему жениху и родственникам, что она пережила и как она спаслась. Габо абсолютно спокоен, зло мешает спокойным находит его Куара. Он слишком - глубоко переполнен ненавистью. Он знает, что ему надо делать... он поклялся себе в этом, и рассказ Кауры только укрепляет его в созревшем   намерении.  Куара кончает свой рассказ просьбою простить Мураду, «чтобы не случилось несчастья, чтобы не лилась кровь»
Предчувствие чего-то ужасного, что обрушится на ее любимого, так охватывает ее, что она, предельно уставшая от всего пережитого, не в силах сдержать слез. Когда повозка Татархана подъехала к двери Александра, Куара тут же села в нее. Она еще раз от всего сердца благодарит Александра и его невестку и идет, окруженная родственниками, которые скачут впереди, сзади и рядом с повозкой к Татархану, где для гостей приготовлено кушанье. Во время обеда явился родственник Сосы и вызвал Татархана во двор. Он принес ему тяжелый золотой пояс Куары и передал просьбу о примирении обеих семей, чтобы не случилось большое счастье.
— Мы ведь и так наказаны, — прибавляет он, — так как должны нести стыд, что нас перехитрила девушка.
Татархан говорит, что он сообщит об этом родственникам, и посол Сосы уходит. Когда Татархан передает просьбу Сосы о примирении, в доме происходят бурные переговоры.
Вначале многие против всякого примирения и требуют отдачи похитителей. Но Куара вызывает своих братьев, Гассако и Батрбека, в соседнюю комнату и, объятая страхом, что Габо замышляет месть, умоляет их, чтобы они высказались за примирение, потому что ничего, же ведь не случилось с нею, кроме того, говорит она, не следует пренебрегать и штрафом, который должны уплатить похитители...
Убеждения Куары действуют на братьев, они уже в другом настроении возвращаются к остальным. Габо не говорит ни слова, он знает, что ему надо делать, и не терпит лишних речей. Никакие убеждения не могут заставить его изменить свое решение. И когда его просят высказаться, так как главным образом обязан он, то он встает во весь свой богатырский рост и спокойно произносит:
—  Я ничего не имею против примирения, но при известных условиях.
Братья Куары рады и спрашивают, чего он требует.
— Человек, который дерзнул поднять глаза свои на Куару и языком своим осмелился произносить слова, какие слышала Куара, должен в виде искупления отдать мне требуемое. Я требую глаза Мурада и его язык, но не деньги...
Сказав это, Габо садится. От его слов холодеют сердца собравшихся. Они понимают, что беда неизбежна. Хотя братья Куары и Татархан стараются заставить Габо изменить свое решение, все же всякие уговоры напрасны. Когда Куара узнает от братьев мнение Габо, она с горестным криком падает в обморок.
Татархану остается передать Сосе и ожидавшим похитителям, что примирение невозможно. На расспросы Сосы он сообщает о ходе переговоров, о согласии других принять выкуп и о страшных условиях Габо в тот же день Куара, окруженная родственниками,  отъезжает в Тагаурск.
Старшина приветствует ее перед воротами родительского дома и, со словами порицания по поводу поступка сына, просит ее простить и подействовать в том же духе на Габо, чтобы сохранить в деревне мир. Он тревожится за жизнь сына.
Проходит несколько месяцев. Первый снег, словно пуховое одеяло, заботливо прикрывает озябшую степь. Габо и Мурад не кланяются, когда встречаются на деревенской улице, каждый из них старается глядеть в другую сторону. Мурад знает, что дело еще не кончено. Габо выжидает удобного случая, когда он сможет предъявить жестокий счет своему кровному врагу.
Габо часто выезжает по вечерам в степь, но возвращается домой без добычи. Целыми часами ездит он по степи, по дороге, ведущей в город, особенно в те дни, когда он знает, что туда поехал Мурад. Но противник не попадается. И вот однажды вечером сквозь снежную метель он видит перед собою всадника. Сердце его учащенно забилось.  Он уверен, что узнал Мурада, который должен был возвращаться домой... Да, это Мурад. «Господь предал мне в руки врага моего, час моей мести настал!» — думает он, полный мрачной решительности. Он заряжает свой револьвер и держит его под буркой наготове.   Приблизившись к всаднику, он направляет на него револьвер. — Руки вверх!
Мурад колеблется, ему хотелось бы схватиться также за револьвер, как вдруг в снежней метели раздается глухой треск, простреленная его плаха слетает с головы.
Это было предупреждением неминуемого поединка. Мурад поднимает руки и в темноте узнает своего смертельного врага. Габо подъезжает к Мураду совсем близко с направленным на него дулом револьвера.
— Если ты не желаешь, чтобы я размозжил тебе голову, то держи руки.
«Чего же он хочет? — спрашивает себя Мурад. — Почему он не убивает меня сейчас же?»
Между тем, угрожая Мураду револьвером, Габо правой рукой хватает его кинжал и бросает далеко в снег, потом делает то же самое с саблей Мурада я его револьвером.
Слезай и дай мне повод твоей лошади! Так... А теперь вынь из-под моего седла путы и надень их на мою лошадь.
Габо револьвером принуждает его исполнять свои приказания, Мурад медленно слезает с лошади и бросает повод за луку своего седла. Тогда Габо поворачивается к стоящему перед ним Мураду и с угрозой глядит на него:
— Так... вот, теперь мы сведем с тобою счеты.
— Что тебе нужно,  Габо? — неуверенным голосом спрашивает Мурад.
Он старается казаться спокойным и уверенным. Но Габо переполнен дикой ненавистью и ему недостаточно убить врага, он хочет еще унизить его.
—  Стань на колени и проси у меня прощения! — хриплый от волнения, кричит он.
—  Никогда Мурад не сделает этого!
Тогда Габо бросается на него, обхватывает его своими могучими руками, приподнимает от земли и бросает на спину в свежевыпавший снег. Потом он наваливается на него, коленями прижимает к земле его руки и заставляет обезумевшего от страха Мурада несколько минут лежать неподвижно.
— Ты посмел поднять глаза на Куару, а потому в виде искупления ты должен потерять свои собственные.
— Нет, Габо, нет, не делай этого, заклинаю тебя... — молит тот.
Но широкий большой палец Габо уже надавил правую глазную впадину Мурада, затем левую... Мурад издает ужасный крик и, незрячий, неистово проклинает
— Да не увидят белого света глаза твои перед кончиной!
Да будет проклят весь твой злодейский род!
Но Габо в порыве безумного гнева, словно ничего не слышит.
Исполинским весом своего тела он пригвождает к земле извивающегося под ним от боли Мурада. Он не знает сострадания; он должен отомстить похитителю Куары, человеку, который осмелился угрожать ей.
— В тот день, когда ты увез Куару, ты своим поганым ртом говорил такие слова, которые будут стоить тебе языка
Одним могучим ударом кулака он ломает нижнюю челюсть Мурада и, ухватившись левой рукой за язык, правой рукой достает из ножен кинжал... И через несколько секунд на снегу валяется окровавленный кусок мяса.
Мурад уже не в силах кричать, он только хрипит, захлебываясь кровью...
— Твое черное сердце желало обладать Куарой, — злобно шепчет Габо.
— Это будет тебе стоить жизни... И кинжал, на котором еще не высохли следы крови, он глубоко вонзает в грудь противника. Мурад несколько раз судорожно вздрагивает и затем вытягивается.
Тогда Габо встает, отрезает Мураду правое ухо, как знак выполнения мести, засовывает его в карман  и вытирает кинжал о черкеску убитого. Габо продолжает стоять. Он раздумывает. Если он оставит здесь   труп Мурада, то он будет завален снегом, съеден волками и лисицами, следовательно, будет скрыт и всякий след, его не коснется никакое подозрение. Но в таком случае он должен пока задержать лошадь и только спустя некоторое время отпустить ее домой. Он не слишком крепко привязывает  повод  лошади к мизинцу мертвого... «Когда почует приближение волков, она рванется и убежит»,—думает Габо. Затем  он вскакивает на своего коня и спешит домой. Ему нечего прятаться. Степь широка, продолжает идти снег. До весны ни Мурада, ни того, что от него еще может остаться, не найдут. Для него же самого было бы слишком уличающим обстоятельством, если бы он сегодня не вернулся домой. Итак, скорее домой! И он пришпоривает коня.
Мурад наказан, остается Садул, Полкан и Пиэтрко.
Он вспоминает, что Полкан во время похищения держал в карете Куару.
— Полкан падет первым, восклицает он.
В этот же день, вечером, Габо зашел в дом к Тселлаго. Он особенно нежен с Куарой. У него такое чувство, как будто только теперь, когда совершилось мщение, смыт позор, который Мурад хотел нанести Куаре. Сегодня вечером Куара ему еще ближе, милее, чем обыкновенно, и обладание ею еще дороже. Он не знает раскаяния; наоборот, он убежден, что совершил то, чего требовала честь, и месть сладка ему.
В доме деревенского старшины Эльбисда в Тагаурске долго ждут сегодня вечером возвращения домой сына. Когда на следующее утро родители находят его лошадь у ворот двора, они догадываются, что с сыном их случилось какое-то несчастье. Подозрение, конечно, сейчас же падает на Габо. Около полудня озабоченный отец идет к Явзико, ибо Эльбисда прекрасно знает, что похищение Куары, несомненно, будет иметь свои последствия. Он застает Явзико на дворе вместе с Габо.
—  Ведь ты тоже был в городе?— спрашивает он Габо и пронизывает его острым взглядом. — Не встретил ли ты там моего сына?
—  Нет, — спокойно отвечает Габо.
—  А в городе ты о Мураде ничего не слышал?
—  Нет... Я пробыл там недолго, а вечер провел в доме Тселлаго.
Старшина уходит. Хотя он и подозревает Габо, все же не имеет против него никаких улик. Он берет с собою несколько человек и до вечера тщетно ищет сына в степи.
Полкан и Пиэтрко сопровождают его. Они также убеждены, что тут замешан Габо, но доказательств против него нет. Теперь, опасаясь мести за соучастие в похищении, они решили никогда больше не ездить один без другого в город или в степь. Они сообщают об этом решении также Садулу и предлагают ему присоединиться к ним. Прошло несколько дней. Однажды Батрбек в присутствии Габо рассказал, что Полкан и Пиэтрко собираются ехать поклониться рокской святыне, чтобы просить пророка Илью помочь им найти и поймать убийцу их двоюродного брата Мурада. Просьба, произнесенная в Рекоме, будто   бы всегда исполняется пророком. Симпатия Батрбека всецело была на стороне Габо, которого он считал убийцей Мурада, мстителем за честь Куары, но он ничем не выдавал себя. О таких вещах лучше не говорить! Где же только он мог помочь Габо, там он это делал.
«Габо не будет Габо, если с другими похитителями также не случится несчастье!» — мысленно давал себе обет Габо.
В Батрбеке он видел своего серного союзника. Они поняли друг друга с нескольких слов. Батрбек питает большое уважение к своему будущему зятю. Он смотрит на него как на образец; он восхищается его мужеством, ростом, силою, но еще больше его смелостью и ловкостью, его изобретательностью и хитростью, благодаря которым он все так устраивает, что против него нельзя привести ни одной улики.
Габо собирается наказать Полкана и Пиэтрко по дороге к расположенной высоко на горах святыне. Но он все-таки очень суеверен: он не хочет, чтобы Полкану и Пиэтрко удалось помолиться в Рекоме. Прежде всего он должен отомстить. Габо знает, что на сей раз он должен сделать все особенно хитро. Он притворяется больным и решает довериться Батрбеку. Он ложится в постель, посылает за человеком, который занимается заговорами, и жалуется ему на боли в животе. Знахарь требует, чтобы ему, прежде всего, подали рюмку водки, над которой он бормочет всевозможные заклинания и выпивает ее. Потом он прописывает Габо принимать ежедневно два раза ложку слабительного порошка и обещает ему скорое выздоровление. Награжденный рублем он уходит и рассказывает другим, что Габо тяжко болен, но что дух болезни должен будет сдаться перед его заклинаниями и его средствами. Габо и не помышляет  принимать  слабительный   порошок. Он просит через Магамата Батрбека прийти к нему. Батрбек тотчас же является с Магаматом и участливо расспрашивает о здоровье. Габо стонет:
— Болит, Батрбек.
Он отсылает брата. Юношу он не хочет замешивать в дело.
— Батрбек, возьми стул и сядь поближе к моей кровати, я хочу тебе кое-что сказать.
— Я слушаю, Габо.
— Мне нужна твоя помощь, Батрбек.
— Я бы был счастлив и горд пролить за тебя кровь, Габо.
— Я благодарю тебя, Батрбек, знаешь ли ты, кто наказал Мурада?
Габо упорно смотрит ему в глаза.
— Я знаю!.. Нет ничего, в чем я мог бы отказать тому человеку, который отомстил похитителю Куары.
—  Батрбек, — тихо говорит Габо, — не думаешь ли ты, что и пособники должны быть наказаны?
—Несомненно, Габо.
— А могу ли я рассчитывать на тебя, Батрбек?
— Можешь!
Габо опускает глаза.
— Когда они едут в Реком?
—  Завтра, на рассвете.
— Батрбек, мы выедем через два часа. Но ведь ты болен?
—  Я только притворяюсь.
—  Да?
— Позови Магамата, я должен переговорить с ним. Когда пришел Магамат, Габо сказал ему:
—  Слушай, сегодня ночью мне надо выехать, но никто не должен знать об этом. Возьми жеребца и жди меня в степи на том месте, где мы всегда встречаемся. Ты, Батрбек, тоже будь там, через полчаса... налево от мельницы, у большой дороги...
Габо встает, одевается и объявляет отцу, что сегодня ночью он должен выехать.
— Тебе это знать надо; для других же я лежу, больной в постели.
Явзико кивает головой.
—  Да благословит тебя святой  Георгий.
* * *
В окутанной мглою степи стоит Магамат, держа лошадь Габо. Он ждет, опершись рукою на седло, С папахой на голове, с ружьем за спиной, в черной бурке медленной рысью подъезжает Батрбек.
Вскоре в полном вооружении появляется и Габо. Он берет повод из рук Магамата, вскакивает на седло, кивает брату и исчезает с Батрбеком в ночной мгле. Магамат с завистью глядит ему вслед. Когда же настанет то время, что он будет брать и меня с собой? — думает Магамат.
Габо и Батрбек молча, едут рысью. Габо берет направление к юго-западу, откуда дорога к святыне ведет вверх по улице Гизельдон. Там из засады он намерен застрелить Полкана, а Пиэтрко падет от пули Батрбека. Трупы будут брошены в реку. Лошадей он решил стреножить и оставить на воле, — счастливый находчик не заставит себя ждать.
Днем он, конечно, где-нибудь спрячется с Батрбеком и только ночью доберется домой.
—  Что ты сказал дома, Батрбек, о своем отъезде? — прерывает молчание Габо.
—  То, что я еду во Владикавказ, чтобы закупить кое-что к свадьбе.
Опять молчание...
Лошади медленно трусят по снегу.
Из-за гор выходит луна и освещает бесконечную степь.
Батрбек не знает планов Габо, но не осмеливается утруждать его расспросами.
Через несколько часов они достигают входа в ущелье, над которым возвышается святыня. Узкая дорога тянется по извилинам долины. Габо выбирает место, где дорога для верховых огибает выступ скалы; в шагах 200 от себя он видит всех проезжающих. По его расчетам Полкан и Пиэтрко должны проехать здесь часов в 9 утра. Все ущелье покрыто густым туманом. Около 10 часов тонкий слух Габо улавливает лошадиный топот. Сейчас же, вслед за ним, из-за выступа появляется Полкан. Габо стреляет и попадает. Полкан качается в седле. Он ранен в левое плечо, но галопом мчится вперед. Габо видит ошибочность своего предположения, что Полкан и Пиэтрко поедут в Реком одни. Еще шесть всадников вырастают за Полканом и Пиэтрко. Садул, друг Мурада, находится между ними, а остальные — двоюродные братья и друзья преследуемых. Все держат ружья наготове. Габо и Батрбек стреляют, им отвечают выстрелами. Лошадь Садула с пробитой головой вздымается на дыбы и, перевернувшись, падает в пропасть, увлекая за собой всадника; они летят, ударяясь о выступы скал. Но вдруг пуля Пиэтрко попадает в колено коня Габо, он валится на землю и лежит на краю отвеса. Габо удается вовремя соскочить с седла. Он стреляет еще раз в Пиэтрко и попадает в шею его лошади. Пиэтрко соскакивает, но раненое животное загораживает дорогу его друзьям. Габо, воспользовавшись этим, бросает в пропасть своего коня, чтобы он его не выдал, намереваясь сам карабкаться вверх по склонам. При этом он кричит Батрбеку, чтобы тот  спасался бегством.
—  Я так хочу! Нам не справиться с ними, их слишком много. Ты мне обещал свою   помощь: повинуйся! Удирай на своей здоровой лошади. Через несколько дней я вернусь домой.
Батрбек колеблется.
—  Я тебе приказываю — беги!
Батрбек нехотя повернулся, пускает галопом свою лошадь и исчезает. А Габо, напрягая мускулы, избирается по скалам все выше и выше. Не одну пулю еще пускают ему в след, но ни одна не попадает.
Он не знает, узнали ли его противники, и надеется, что нападение припишут живущим в этой местности горным племенам. Но в степи днем никак нельзя без лошади. Поэтому он решил идти к своим родственникам в Джимару, а там разузнать, как обстоят дела в Тагаурске, не подозревают ли его.
Полкан и Пиэтрко стоят и совещаются со своими друзьями, что им делать. Полкану наспех делают перевязку. Габо и Батрбек они не узнали.
Но когда Пиэтрко боковой тропинкой спустился по крутому отвесу, чтобы посмотреть, жив ли еще Садул, он узнал коня Габо.
— Ага, вот доказательство! — вырвалось у него из груди.
Он находит Садула, но видит, что ему уже больше ничем не поможешь: он мертв. Пиэтрко опять быстро взбирается наверх и сообщает другим о своем важном открытии. Они решают вернуться, чтобы доложить приставу о нападении и. Просить об обыске в Тагаурске и в Джимару.
Пристав отправляется в Тагаурск и не застает Габо, хотя жители аула утверждают, что он болен и находится дома. Едва успел Габо добраться до Джимары, как туда с несколькими солдатами прибыл посланный приставом унтер-офицер.
Джимара расположена высоко в горах. Габо добрался туда вечером. Он даже не подозревал, что его преследователи идут за ним почти по пятам. Это был бедный аул, с обширной перспективой вдаль, через долину Ламардая. В ясную погоду отчетливо видно, как ее живописно прорезают серебряные изгибы реки.
По другую сторону реки могучими куполами высятся горы, с голыми, без всякой растительности, отвесами. Для скота здесь весьма скудное пастбище. За ними поднимается кверху второй ряд зубчатых снял, которые резко выделяются на фоне голубого неба. Там и сям отвесные неприступные скалы... Еще дальше, переливаясь серебром, тянутся ввысь две вершины, покрытые вечным снегом...
Жители Джимары бедны. Они занимаются скотоводством и землепашеством. Случается, что иногда на долю того или другого дома перепадает еще особая «благодать». Габо застал своих родственников за ужином и подсел к ним. Он еще не успел кончить ужинать, как отворилась дверь и комната наполнилась солдатами под начальством унтер-офицера; с ними вошли старшина из Тагаурска, джимарский старшина и его писарь. Габо быстро вскочил. Но на него направили дюжину револьверов; двери и окна были заняты людьми.
«Да. Делать нечего, все кончено!» — пронизывает его мысль. С нарочитой вежливостью прикладывает он правую руку к папахе, подходит к унтер-офицеру и, с минуту постояв, протягивает ему обе руки.
— Вы хотите связать меня, господин унтер-офицер?— приветливо улыбается он.                                                                                                                                           
У унтер-офицера такое чувство, как будто побежденный противник издевается над ним. Он приказывает солдатам связать Габо.
—Покрепче! — предупреждает старшина. — А то опять удерет от нас.
«Удеру, во что бы то ни стало!» думает Габо.
Он надеется, что такой удобный случай представится во время перевозки его через горные ущелья в город. Он внешне спокоен, но мозг его работает напряженно.
Габо подвергают допросу. Он не может отрицать, что стрелял в Полкана: его лошадь, раненная Пиэтрко и Садулом, неопровержимое доказательство. На вопрос писаря, почему он это сделал, Габо высокомерно произнес
— Уж не тебе ли я должен отвечать?
— Это все потому, что его невесту похитили, — вмешался в разговор Эльбисд. Потом он обратился к Габо в надежде что-нибудь узнать о судьбе своего сына.
— Почему ты не застрелил раньше Мурада? Ведь он же был главный виновник всего дела.
Габо понял ловушку.
— О Мураде  я ничего не знаю.
Габо еще сегодня ночью. Собирались отвезти в городскую тюрьму. Но Эльбисд все-таки неспокоен и мучается: вероятно, убийца его сына как пленник стоит сейчас перед ним, и он не может от него ничего добиться; он не имеет возможности заставить его высказаться потому, что здесь распоряжается унтер-офицер со своими солдатами.
Эх, если бы он был один на один с Габо и имел при себе несколько отважных друзей, он показал бы ему, где раки зимуют.
А тут он должен заручиться помощью унтер-офицера. Он подзывает его и уводит в сени.
— Нельзя ли, господин унтер-офицер, заставить пленника признаться относительно убийства моего сына? Я убежден, что это дело его рук... Но он очень хитер и коварен, его никогда нельзя, ни в чем уличить.
— Хм!
— Господин унтер-офицер, разрешите  мне испробовать кое-какие средства, чтобы заставить его признаться.
— Хм, хм!
— Господин унтер-офицер, я охотно дам вам 10 рублей, если вы в течение десяти минут разрешите мне делать с пленником то, что я хочу.
Унтер-офицер, среднего роста, белокурый, бедный крестьянский сын из Малороссии, стоит в нерешительности. С одной стороны, для него такое требование новость: такого случая устав не предвидел, но он боится, как бы чего не вышло; с другой стороны, и 10 рублей также не шутка.
— Что же ты хочешь с ним сделать?
— Я прижгу огоньком его ноги, пока он не признается в убийстве Мурада, — шепчет Эльбисд.
Унтер-офицер вздрагивает. Он добродушен, как все русские крестьяне, но 10 рублей... Неплохо бы получить их, не опасаясь дурных последствий. После недолгого раздумья унтер-офицер произносит:
— Постойте, я сам поговорю с ним.
Он возвращается в комнату, где солдаты караулят Габо, подходит к нему вплотную и многозначительно глядит на него. Габо перехватывает этот взгляд и понимает, что унтер-офицер хочет ему что-то сказать.
«Неужели этот придет мне на помощь? Возможно ли? Но кто бы мог? Может, Сайд?» — мелькает у него в уме.
Унтер-офицер приказывает одному из солдат посмотреть, надежно ли связаны руки преступника. И, хотя веревка врезалась в мясо, причиняя связанному боль, унтер-офицер бросает солдату:
— Связать хорошо не умеют! Такого пленника надо очень бдительно охранять! А вы.
Он отсылает часового и, расслабив узел, чуть слышно спрашивает:
—  Есть у тебя деньги?
—  Есть кое-какие, — шепотом отвечает Габо.
Твой старшина хочет принудить тебя во всем признаться; он хочет поджаривать твои ноги, чтобы ты заговорил. Что ты мне дашь, если я не допущу этого?
— Возьмешь все. Что я при себе имею
— А сколько?
Унтер-офицер связывает веревку новым узлом.
—  У меня в черкеске 65 рублей.
—  Хорошо, деньги я возьму потом. Он думает:
«Это я хорошо сделал - у пленника в шесть раз больше денег, нежели то, что предлагал мне старшина».
—  Едва ли возможно то, что ты требуешь, — говорит он старшине, — тут слишком много свидетелей. Я не могу это разрешить. Ведь сам понимаешь, начальство у меня очень строгое.
Когда солдаты собрались везти задержанного, унтер-офицер устроил так, чтобы Габо немного задержали. Он пользуется этой минутой и засовывает правую руку в боковой карман черкески, но ничего там не находит.
—  Глубже! - шепчет Габо.
Унтер-офицер. Находит сверток и быстро прячет его.
—  Не можешь ли ты меня совсем отпустить? — спрашивает Габо.
—  Сколько? —  тихо срывается с губ унтер-офицера.
—  Двести рублей.
—  Деньги с тобою?
—  Нет, но я тебе заплачу.
—  Нет, нет,— перебивает его унтер-офицер. — На такое я не пойду! Ведь то, что я сделал, противозаконно... и он поспешно выходит из комнаты во двор.
Оба старшины стоят там и о чем-то разговаривают.
На юго-востоке всплыла полная луна и повисла над горами.
Унтер-офицер оглядывается, ища укромного уголка. Где бы он незаметно мог исследовать содержимое свертка. Сделать это на дворе нет никакой возможности.
— Я сейчас вернусь, — говорит он старшине и исчезает за углом козьего стойла. Там он считает сумму. Верно.
— Так он, этот осетин, честный малый! — думает он и возвращается к остальным.  Вскоре он приказывает пуститься в путь.
Но старшина из Тагаурска знает Габо и боится, что тот убежит. Он просит, чтобы преступника привязали к двум солдатам. Офицеру нравится это предложение, и он охотно исполняет его.
Унтер-офицер открывает шествие, за ним идут солдаты с Габо посередине. Он на целую голову выше своих конвоиров. Эльбисд верхом замыкает шествие. Бесшумно продвигаются они к северу.
Неповторимо красива и очаровательная зимняя ночь! Ни малейшего дуновения ветра! Полный месяц освещает все, как днем; снег хрустит под ногами солдат. Направо горы поднимаются все выше и выше. Голые отвесы, усеянные большими каменными глыбами, — все это теперь под снегом. Налево, на протяжении многих верст, обширная долина Ламардона, а за нею широким полукругом величественно громоздящиеся громады гор... Где-то внизу, у подножья, неистово шумит быстротечный горный поток...
Через полтора часа шествие приближается к ущелью, где бурно пенящийся горный ручей, огибая с востока причудливые выступы скал, соединяет свои воды с Ламардоном. Здесь дорога поворачивает вправо, на восток, и следует по течению ручья. Крутой подъем. Шествие находится в тени горы. Дорога делается уже, люди вынуждены идти гуськом. Вправо от них, почти отвесно, на несколько сот футов поднимается к небесам скалистая стена, свешивающаяся над узкой тропинкой, налево сияет пропасть. Везде скалистые глыбы и камни... Изредка — искалеченное дерево. Люди длинной вереницей медленно продвигаются все выше и выше. Облака окутывают их, насквозь промоченные плащи покрываются ледяной корой...
Вот они подошли к тому месту, где узкая тропинка остроугольно огибает резко выдающийся выступ скалистой стены. Осторожно ступая, прижимаясь, друг к другу, робко огибают они скалистый выступ...
«Вот он — момент! — думает Габо. — Я не допущу, чтобы меня сослали в Сибирь. Святой Георгий, покровитель воинов, помоги мне!»
Один из солдат, к которым он был привязан, уже обогнул угол, другой шел за ним. Когда Габо очутился на углу, он на минуту остановился, повернулся лицом к скале, напряг до крайности мускулы своих рук и натянул веревки; затем он вдруг обернулся, схватил обеими руками веревки, которыми был привязан к солдатам, и камнем бросился вниз со скалы. Не успевшие опомниться солдаты вместе с ним полетели в пропасть. Тот солдат, который шел впереди Габо, был увлечен его тяжестью, тот же, который шел сзади, видя прыжок Габо и падение своего товарища, напрягал все силы, чтобы удержаться на узкой тропинке... Руки его конвульсивно хватаются за гладкую скалистую стену, ища опоры, но напрасно: и он с раздирающим душу криком валится в пропасть. Остальные с боязливой осторожностью жмутся к отвесу скалы и следят за падением  пропасть троих людей, пока те не исчезают в страшной глубине. Объятые ужасом, они останавливаются.  Потом возвращаются, решив позвать на помощь для обыска долины людей из ближайшего аула.
Габо же со своими спутниками летит через облака.. Вдруг он чувствует толчок: веревка обвилась за верхушка дерева—падение на одну минуту задерживается, но дерево не может выдержать свалившуюся на него тяжесть, корки его поддаются, со свистом и грохотом оно также летит в глубину.
Габо слышит, как трещат чьи-то кости.
«Солдат, вероятно, ударился о скалу головой. Святой Георгий, спаси меня!»
Опять ужасный толчок, падение на что-то мягкое и Габо лежит без памяти. Когда через некоторое время он приходит в себя, то чувствует, что все его тело как бы парализовано, однако болей нет.
—Меня сохранил святой Георгий», — шепчет он. Все еще не веря, что остался в живых.
Он пробует двигать членами, — нет, он не разбит. Его наполняет радость, что он жив и свободен. Потом взгляд его падает на лежавшего рядом солдата.
Он ударился головой о скалу и представляет из себя бесформенную кровавую массу!
Габо озирается и делает открытие, что лежит на другом солдате, которого спас от верной гибели огромный разросшийся куст. Габо встает и окончательно, убеждается, что он действительно, отделался счастливо.
Он развязывает веревку, которая привязывала его к обоим Солдатам, и осматривает второго, который еще жив. У него,  по-видимому, переломан позвоночник. «Нет, я ничем не смогу ему помочь», — думает Габо.
Он берет лежащее поблизости ружье солдата и делает два выстрела, чтобы те, которые находятся наверху, слышали это и пришли на помощь своему товарищу. Габо обыскивает карманы солдата, нет ли в них денег или чего-нибудь съестного. Он находит нож, табак и немного мелочи, меньше рубля,— все это он кладет себе в карман; так как сам бед оружия, то берет лежащую неподалеку на снегу винтовку солдата, патроны обоих и пускается в путь. Около часа он идет вверх по ручью; здесь вдруг ему приходит мысль, что его следы на снегу могут его выдать. Чтобы скрыть их, он возвращается по снегу назад, стараясь, оставить за собой отчетливый след; затем прыгает в воду, которая ему выше колец, и идет вброд вверх по реке. Через несколько часов, когда месяц уже зашел и на востоке заалела узкая полоска света, предвещая утро, он сел на камень, чтобы отдохнуть, но вдруг до слуха его донеслись чьи-то голоса.
Это были его преследователи, которые осторожно спускались вниз, чтобы отрезать ему отступление.
«Что делать? Бежать?.. Невозможно!»— думает Габо.
Он прячет в куст ружье и патроны и ищет место в воде; только нос он изредка высовывает из воды, чтобы сделать глубокий выдох.
И как раз в это время несколько солдат сползли вниз и, болтая между собою, подошли к тому месту. Где лежал в воде Габо. Сердце его билось так сильно, что казалось вот-вот разорвется.
Но, к счастью, они проходят мимо. Габо ждет долгое время. Затем он выходит из ледяной ванны, надевает ружье и патроны и идет по течению реки вверх, в горы. Он старается согреть свои окоченевшие члены быстрой ходьбой.
Он решил идти в Ксарзан искать убежища у Саида и совета, что делать дальше.
Солнце встает, Габо ложится, чтобы отдохнуть на защищенном от света месте. Днем он вынужден скрываться, а ночью продолжать свой нелегкий путь в Ксарзан.
Когда он проснулся, Солнце уже было высоко над головой. Сильный голод дает себя знать. Но у него нет ничего, чтобы утолить его. Расположенная высоко в горах пастушья хижина заперта и необитаема. Пастухи на зиму покинули ее.
Отдыхая по пути, мучимый голодом, плетется он дальше.
Солнце заходит. Нечего есть.
Кругом только пустыня, скалы и снег. Он утоляет жажду тем, что сосет снег. Он устал, изнемог, но всю ночь бредет дальше вперед. На рассвете он приближается к степи. Его путь лежит через лесную чащу. Трудно держать верное направление. Он вынужден все чаше отдыхать. Силы его убывают. Как только он садится, сразу же погружается в дремоту. Когда же он просыпается, ему кажется, что от голода он лишится рассудка. Он видит на кусте несколько старых засохших ягод, срывает их и проглатывает.
«Если бы я мог убить какую-нибудь дичь, я сырой съел бы ее, потому что у меня нет ничего, чтобы зажечь огонь».
Во второй раз он видит солнечный закат, во второй раз бредет он всю ночь. Солнце опять всходит. Он достиг степи. На опушке леса, у подножья горы, он останавливается, чтобы собрать силы для последнего перехода.
Мысль о Куаре поддерживает его.
Он радуется, что придет к Сайду и поест.
До Ксарзана еще около 20-ти верст. Он надеется, что там его искать не будут.
«Будут сторожить в Тагаурске и в Джимаре, где у меня родные», — размышляет  он.
Днем он снова не решается идти через степь. Он остается в лесу и ждет, мучимый голодом, пока вечерние тени не лягут на степь, тогда он отправляется дальше.
Уже безостановочно плетется он по направлению к Ксарзану.
«Есть, есть!»— это единственная мысль, которую ему удается уловить. Его ноги как бы налиты свинцом.
Наконец, после долгих часов странствия он видит перед собой Ксарзан. При входе в деревню стоит маленькая лавочка, где продается черствый белый хлеб, доставляемый из города. Он входит в лавку, покупает целую буханку и с жадностью проглатывает ее.
При выходе из лавки он внезапно лицом к лицу сталкивается с унтер-офицером, который задержал его в Джимаре.
— Ах, так вот ты где! — восклицает тот.
Но Габо ударяет его кулаком под ложечку и так сильно, что тот валится на землю. У него захватит дыхание. Габо пробегает мимо него и исчезает в темноте.
Унтер-офицер встает, зовет своих солдат, находившихся поблизости, и бросается вдогонку за Габо. Однако они тщетно ищут его.
«Он, наверное, прячется у своего друга», — говорит себе унтер-офицер, который через Эльбисда, тагаурского старшину, узнал, что у Габо в Ксарзане живет названный брат. Он ставит об этом в известность находящегося в Ксарзане с небольшим отрядом казаков пристава, который тотчас же отправляется к старшине аула, берет его с собою и спешит к дому Сайда, чтобы там захватить Габо.
* * *
В этот вечер Сайд сидит в своей комнате и чистит разобранное ружье. Лампа тускло освещает помещение...
Вдруг—стук в окно. Сайд открывает дверь, и в комнату вбегает Габо. Он бледен и смертельно изнурен, платье его разорвано и грязно, только глаза ярко сверкают.
— Спаси меня, Саид! Преследуют! Саид сначала закрывает окно, завешивает его и задвигает дверь на задвижку. Потом он отодвигает от стены низкий турецкий диван, приподнимает люк, который находится под ним, и делает Габо знак спуститься вниз.
— Я сейчас принесу тебе поесть,— шепчет Сайд. Никто не знает об этом убежище, кроме моей матери и меня; я его вырыл сам для подобных случаев. Позже ты мне все расскажешь. Габо слишком взволнован, чтобы говорить. Он подает Сайду руку и прыгает в свое убежище. Это темное помещение, длиною в 7 футов, шириною в 4 фута и глубиною приблизительно в 3 фута. Отсюда Сайд в стене провел до дымовой трубы другую трубу, чтобы снабдить помещение воздухом. Это яма в степной земле. Пол состоит из нескольких досок; стены также обиты досками. На полу лежит немного сена.
Габо ставит в угол винтовку и бросается на сено, не снимая обоих ремней с патронами, которые у него надеты вокруг пояса и наискось на груди. Сайд снова осторожно спускает люк, подвигает диван на место, идет к двери и отодвигает задвижку.
«Клянусь аллахом, они не найдут его!»— облегченно вздохнув, произносит Сайд.
После этого он идет к матери на кухню и что-то шепчет ей на ухо. Она сначала с испугом смотрит на него, затем кивает ему головой. Сестры Саида. Которые тоже работают на кухне, вопросительно глядят на брата; но они не слыхали ничего из того, что он сказал матери. Сайд знает, что мать умеет молчать и поможет сам спасти беглеца. В этот момент, когда он хочет попросить, чтобы ему принесли пищу в его комнату, во дворе раздается энергичный стук в ворота; когда сестра Сайда бежит, чтобы отпереть их, во двор входит пристав со старшиной аула в сопровождении 20-ти казаков, в высоких черных папахах; лица их суровы и мрачны.
—Сайд,— говорит ему старшина,— пристав и казаки ищут осетина Габо, он, наверное, у тебя? Ты должен выдать его!
—Да, — прибавляет пристав,— мы шли до аула по его следам, и ты здесь единственный его друг.
— Да, я его друг,— спокойно говорит Сайд,—поэтому-то именно он у меня и не спрячется, так как знает, что его прежде всего будут искать у меня. Как же я его выдам, если не знаю, где он.
— Сайд, — пристав подходит к нему вплотную, — беглец в твоем доме; никакой другой ингуш не принял бы его, ты это сам знаешь. Отдай его добровольно и не заставляй меня оставить тебя одного на четверть часика с казаками на конюшне, чтобы свести знакомство с их плетками!
Сайд ничем не выдает себя, а между тем это и есть самое ужасное у кавказцев. Взгляд смертельной ненависти направлен на пристава, но он говорит с полнейшим спокойствием:
—Обыщите мой дом, и весь двор я не знаю, где он.
Тогда старшина посреднически обращается к приставу.
— Господин пристав, не обыскать ли раньше дом? Может быть, Габо, действительно, нет здесь.
— Молчать! — приказывает пристав. — Я знаю, как надо поступать с вами. Позовите ко мне  урядника Ефимова.
Вскоре появляется урядник, держа правую руку у папахи.
— Возьми этого слишком гостеприимного хозяина, сведи его на конюшню и заставь его говорить. Ты это умеешь.
Широкая усмешка освещает лицо урядника.
— Слушаюсь! — говорит он и поворачивается к Саиду, вместе с ним сейчас же подходят несколько  казаков. Не Сайд выхватывает свой кинжал, а говорит угрожающе:
— Никто, кому дорога жизнь, не смеет меня тронуть.
Сжавши губы, грозно нахмурив брови, бледный, но решительный, стоит он перед казаками, которые невольно отступают назад, смущенные его озлобленностью и решительностью. Сайд пользуется этим колебанием. Он разбивает окно и с быстротой и ловкостью кошки исчезает в темноте. Все выскакивают во двор и пускаются в погоню, за Саидом.
Старшина вызывает мать и сестер Сайда к приставу на допрос. Они держатся робко и замкнуто и утверждают, что не видели никого чужого и ничего не знаю о беглеце, которого ищут. Пристав с двумя подручными подвергает дом и весь двор тщательному осмотру: отпирают каждый шкаф, осмотрят под каждой кроватью, перерывают каждый угол, сбрасывают сено с сеновала, но ничего не находят.
Старшине очень неприятна вся эта история. Он должен лавировать. С полицией он, естественно, не хочет ссориться, но также и Сайда, который известен своей храбростью, он не желал, бы иметь своим врагом. Потому он решает искать Габо везде, заранее зная, что такие поиски не дадут желаемого результата.
— Господин пристав, — с вежливым поклоном обращается он к своему начальнику, — вы, может быть, голодны? Не приказать ли женщинам, чтобы они вам что-нибудь приготовили?  Многого здесь, в ауле, мы вам предложить не можем, но у нас есть баранина для шашлыка, свежие яйца и молоко.
—  Хорошо, приготовь мне что-нибудь поесть, а я тем временем отдохну.
Он отворяет дверь в комнату Саида и, усталый от дальней поездки по степи, бросается на турецкий диван. Выкурив папиросу, пристав начинает дремать.
Сайд между тем бежит до тех пор, пока он совсем не слышит более за собой погони казаков. Он останавливается, опускается на камень и соображает:
«Что толку в том, что я убежал? Они будут караулить дом, если даже они не найдут Габо, я не могу снести ему поесть, пока они в доме. Я должен вернуться».
Но он не желает, чтобы казаки его поймали, а хочет прокрасться в дом и явиться к приставу добровольно. Ему, действительно, удается незаметно прокрасться в дом. Он проскальзывает в свою комнату и видит пристава, который, храпя, лежит на турецком диване. Сайд садится так, что пристав, проснувшись, с первого же взгляда должен его заметить. Его план готов. Он является к приставу, потому что он, действительно, невиновен, уже несколько недель ничего не слышал о Габо и не встречался с ним.
С напускным спокойствием ждет он пробуждения пристава. Когда тот просыпается через некоторое время, то зевает, затем приподнимается и, садясь на диван, замечает Сайда.
— Ты?.. Ты?.. Что тебе здесь нужно?
— Я жду, чтобы господин пристав проснулся.
— Сайд встает.
—Да, разве казаки тебя не... — спрашивает пристав.
— Нет, казаки меня не поймали, — отвечает Саид.
— Я сам пришел к господину приставу, потому что невиновен, я, действительно, не знаю, где спрятался Габо.
Пристав недоверчиво глядит на него, но его уверенность, что Габо спрятан в доме, начинает уже колебаться. В это время входит мать Сайда и приносит приставу кушанье. Сайд стоит перед ним, как подобает по кавказскому обычаю хозяину дома, и прислуживает.
Во время ужина входит Ефимов, чтобы доложить, приставу, что задержанный бесследно пропал, но не может от удивления выговорить ни слова, так как видит стоящего перед приставом Сайда. Озадаченный смотрит он то на Сайда, то на пристава. Он молчит, так как. Понимает, что приготовленный доклад излишен.
— Слушай, Ефимов, Габо нет в доме, но, вероятно, он где-нибудь близко, а Сайд знает, где.  Ты с  твоими казаками займешь теперь дом и будешь следить за тем. Чтобы никто не мог говорить с Саидом и его семьей. Ты же, Сайд, должен будешь нас кормить, пока не найдется беглец. Вели зарезать пару овец и смотри за тем, чтобы казакам ни в чем недостатка не было. Не забудь, что им дано приказание отвести тебя на конюшню. Приказание еще не отменено.
Сайд выходит, чтобы дать указания матери и сестрам. Едва только он вышел, пристав сделал знак Ефимову, чтобы тот подошел ближе, и сказал ему в полголоса:
— Слушай, Габо должен быть где-нибудь в другом месте. Он не так уж глуп, чтобы спрятаться здесь,  ибо знает, что дом Сайда будет обыскан, прежде всего. Но он где-нибудь поблизости и рассчитывает на то, что его друг Сайд будет ему приносить пищу. Так ты расставь своих караульных так, чтобы никто не мог выйти из дома незамеченным, если бы Сайд или старуха вздумали уйти, то следуй за ними осторожно, чтобы они этого не заметили, и тотчас же доложи об  этом  мне. А  теперь позови ко мне старшину.
—  Слушаюсь!
Старшина не посмел удалиться, а ждал на ступеньках веранды, которая тянулась вдоль дома по всей стороне двора, что пристав его позовет.
— Послушай-ка, Габо в деревне, твоя обязанность помочь мне поймать его.
— Хорошо, господин пристав, — поклонился старшина.
— Итак, возьми 20 человек и обыщи мне каждый дом, каждую конюшню, все!   Завтра рано утром ты возьмешь 20 других человек, и вы будете искать, пока не найдете.
— Слушаюсь, господин пристав, — проговорил старшина и вышел из дому.
На улице у него невольно вырвался вздох. Он человек, любящий покой, теперь принужден был согнать пол-аула и отправиться на поиски этого осетина; как будто Габо, так и даст себя найти! Он торчит именно гам, где менее всего предполагают. Ефимов между тем поставил половину своих казаков караулить, так что никто не мог войти в дом или выйти из него незамеченным, а сам с остальными десятью остался ожидать в кухне ужина, который готовили мать и сестры Саида. Сайд с помощью сестер приготовил в чистой комнате постель для пристава и даже учтиво спросил, достаточно ли удобна дома. Его цель была удалить пристава с турецкого дивана, и это ему удалось. Пристав нашел постель удобной и начал раздеваться. Саид смиренно просит разрешения помочь господину приставу снять сапоги. Пристав приказывает еще раз явиться Ефимову и спрашивает его у всех ли дверей, у всех ли окон поставлен караул. Ефимов заверяет его, что все сделано так, как было приказано. Он приказывает ему сменить караульных в 2 часа ночи. Затем сам запирает Сайда в маленькой комнате с турецким диваном, берет ключ и револьвер к себе под подушку, и скоро Сайд слышит ровное дыхание спящего.
Он радуется. Обильные остатка от ужина пристава остались в его комнате, и скоро ему можно будет снести пищу вниз своему другу. Он гасит лампу и тихо-тихо отодвигает диван от стены, потом поднимает люк и шепчет:
—  Габо!
Никакого ответа. Еще раз:
—  Габо! Опять молчание.
Он осторожно прыгает в яму и шарит кругом:
«Да, это тело... Оно пока еще теплое».
Сайд щупает его и трясет, но он на все это не реагирует. «Он потерял сознание от голода и истощения», — догадался Сайд.
Саид охотно дал бы ему вина, да у него его нет. Но он вспоминает, что в кружке есть еще молоко, которое пил пристав. Он опять осторожно вылезает из убежища, берет кружку с молоком, опускается на колени, ощупывает голову друга и льет ему в рот молоко.
Габо открывает глаза, из груди его вырывается легкий стон.
Сайд пугается и шепчет на ухо Габо:
—Габо, Габо, это я, брат твой, Сайд... будь осторожен, казаки окружили дом.
Габо приходит в себя и говорит слабым голосом:
—  Дай мне есть. Они три дня преследовали меня, я хочу есть.
Тихо, как кошка, крадется Сайд опять из убежища, чтобы вскоре вернуться с большим куском хлеба, с козьим сыром и парой яиц, он про себя хвалит мать, что та в таком изобилии принесла кушанье приставу. С жадностью голодного зверя накидывается на все. Это Габо, но Сайд предостерегает его:
— Не ешь сейчас слишком много, оставь  часть   на завтра. Только завтра вечером  можно будет опять принести тебе пищу.
Габо послушно откладывает сыр и хлеб в угол и говорит потихоньку на ухо другу:
—  Ах, Сайд, когда же все это кончится?
—  Один аллах ведает! Не тревожься, все кончится хорошо.
—  Одно лишь желаю я себе: когда наступит час конца, пасть с честью.
— Пошли тебе аллах то, о чем ты его просишь, а теперь отдохни. Я только завтра вечером приду опять.
—  Да благословит тебя аллах за то, что ты для  меня делаешь!
Сайд выбирается из убежища, закрывает люк, подвигает диван назад, на место, ложится на него и засыпает с сознанием, что преданно сторожит своего друга. С этого времени и в семье Сайда начинается тяжелая неделя. Семья его и он сам не имеют права ни с кем в ауле общаться. К ним никого не допускают. Женщинам немало хлопот с кормлением казаков.
Габо лежит в своем убежище. Сайд по ночам носит ему пищу. Он всегда устраивает так, что стол для пристава накрывается в маленькой комнате и после обеда не убирается. Он делает вид, как будто сам ест, но что остается от стола пристава.
У казаков же смутное чувство, что их водят за нос, и они со дня на день делаются угрюмее. В ауле идет брожение. Жители аула неохотно несут сторожевую службу, к которой их привлекли. Им надоели постоянные домашние обыски. Недовольны старшиной, приставом, Саидом, но больше всего — Габо.
Для чего понадобилось этому последнему избрать именно их, ингушский, аул, чтобы здесь исчезнуть?
Ведь это же понятно, что Сайд не выдаст друга, но тот должен был бы подать признак жизни в другом ауле, чтобы их аул освободить от тяготы.
Через три дня пристав сообщает, что за поимку Габо назначено 300 рублей. Через неделю Ефимов докладывает приставу, который в ту минуту лежит на диване и курит папиросу, что таким «манером» беглеца никогда не поймаешь. Надо заставить говорить Сайда. Пристав некоторое время размышляет.
— Хорошо. Мы можем попробовать. Позови его ко мне и встань за дверью с пятью — шестью человеками, как только он выйдет из комнаты, сейчас же схвати его; не дай ему возможности удрать, как в первый раз.
— Будьте покойны, господин пристав, на сей раз он не убежит.
—И не шути с ним!.. Пустите в  ход  ваши  плетки, пока он не заговорит.
— Слушаюсь!
Ефимов идет на кухню, где Сайд помогает сейчас женщинам потрошить барана, и посылает его к приставу. Затем он берет шестерых самых решительных из своих людей и ставит их по обеим сторонам двери.
Сайд между тем входит туда и останавливается у дверей.
—  Сайд, — начинает пристав, — тебе,  вероятно, тяжело содержать казаков?
Сайд ничего не отвечает.
—  Я прекрасно понимаю, что мои малые разоряют тебя.
— Что же я могу поделать, господин пристав? — вырывается у Сайда, которому содержание 20-ти  человек стоит более, чем все, что он имеет.
— О, ты прекрасно это можешь изменить! Скажи мне только, где скрывается Габо?                                                                                                                                                                                                                                                                                    
— Господин пристав, я не предатель.
— Но себя ты только что выдал, когда сказал, что ты не предатель. Значит, ты что-нибудь знаешь, но упорно таишь. Вот я тебя и поймал!
Сайд мрачно смотрит перед собой.
— Сайд, я мог бы вознаградить тебя из суммы, которая назначена за голову Габо...
Саид размахивается, изо всей силы ударяет пристава в грудь. Тот, всплеснув руками, отскакивает назад.
— Искуситель, ты думаешь, что я бесчестен! — гневно произносит Саид.
Он бросается вон из комнаты, чтобы бежать в лес, но за дверью натыкается на вытянутый кулак Ефимова и падает на пол. Казаки кидаются на него и в одну минуту у него связаны ноги, а руки стянуты на спине веревками.
— Так, а теперь на конюшню! — командует Ефимов, и Сайда, поднятого на руки четырьмя людьми, уносят через двор на конюшню. Наружно он совсем спокоен — глаза его неподвижны, губы сжаты.
В конюшне его ставят на ноги, чтобы раздеть. В  это время входит пристав с лицом, искаженным от ярости, и кидается на Сайда.
— Как смеешь ты, собака, ингуш, оскорблять  меня! Ты посмел ударить меня там, в комнате, собачий сын!
Он поднимает кулак и ударяет Сайда по лицу так, что у того течет кровь изо рта и из носу.
Саид связан. Он не может стереть кровь с лица, но глаза его сверкают.
— Да, я ударил, но я не бил связанного. — бросает он приставу.
В голосе его такое презрение и столько гордости, что пристав отворачивается и обращается к казакам:
— Делайте, что вам приказано!
На руках Сайда развязывают веревки, срывают с него черкеску, бросают его на землю, стаскивают сапоги и штаны, так что он лежит лишь в одной рубашке. Затем четверо становятся коленями на его распростертые руки и ноги.
По знаку Ефимова к Сайду с обеих сторон подходят два других и вытаскивают из-за голенища плетки.
Ефимов делает последнюю попытку:
—  Ну, может, одумаешься и скажешь, где скрывается Габо?
Но Сайд ничего не отвечает. Он полный твердой решимости не издать ни звука, чтобы не выдать брата.
—  Начинайте! — приказывает Ефимов.
До слуха Сайда доносится зловещий свист плеток, и острая боль впивается в его тело.
После 11-ти—12-ти ударов Ефимов приказывает:
—  Стой! Ну, скажешь ты теперь, где скрывается Габо, или ты хочешь еще?
Снова ни звука.
—  Продолжайте!
И опять сыплются удар за ударом. Но вот после нескольких ударов у Сайда начинается рвота. Наконец обморок окутывает его сознание: он более уже ничего не чувствует.
Подходит пристав.
— Что он говорил?
— Ни слова, ни крика!
Пристав знаком приказывает прекратить пытку и, нагнувшись к Сайду, приподнимает его голову. Лицо серое, глаза потухли, наполовину закрыты, у плотно сжатых губ немного кровавой пены.
— Бестии! — накидывается он на казаков. — Да вы же убили его! Теперь будет пренеприятная история: в дело вмешаются следствие и газеты.
Ефимов также смущен: он опускается на колени. Казаки, державшие ноги Сайда, вскакивают и поворачивают его на правую сторону. Ефимов прикладывает ухо к груди Сайда.
— Сердце бьется, господин пристав.
— Ну, тогда приведите его в чувство, облейте холодной водой.
Ведро за ведром выливают на спину и голову Сайда, но он все не приходит в себя. Тогда пристав велит казакам поднять Сайда и отнести его в дом. Когда его проносят через двор, мать и сестры с громким воплем бросаются к нему. Его вносят в чистую горницу и там бросают на пол.
Мать проворно вытирает слезы и с помощью дочерей поднимает своего сына, несет его в комнату и кладет на диван спиною кверху. Она посылает дочерей за маслом и с молчаливой скорбью промывает его раны. Сайд открывает глаза и глядит на мать.
— Мать!..— радостно шепчет он. Гордая улыбка освещает его бледное лицо.
— Я не предал Габо!
— А разве ты знаешь, где он?— с любопытством спрашивают сестры.
— Молчать! — приказывает им старуха.
— Да будет прославлен аллах,— говорит она сыну,— который помог тебе сохранить верность!
И она продолжает врачевать его раны.
А пристав тем временем постановил на следующий день оставить аул. Он решил доложить своему ближайшему начальству, что беглец не мог быть найден, что жители аула, вероятно, способствовали его бегству; за такое сопротивление посоветует обложить аул большим денежным штрафом. Он зовет Ефимова и сообщает ему о своем решении завтра, на рассвете, покинуть аул.
—Пускай сегодня ночью люди отдохнут, да и караульных ставить больше нет  надобности. Ведь через этого проклятого Сайда мы все равно ничего не узнаем.
Его лихорадит. С мертвенно-бледным лицом лежит.
Сайд на диване, не желая, чтобы слышал друг, старается не стонать. Вечером мать Сайда замечает, что караул у дома снят, и сообщает об этом сыну. Казаки разгуливают по улице аула, заходят в аульскую лавочку, чтобы купить себе немножко табаку, приготовляют лошадей и рано ложатся спать.
Сестры Сайда готовят приставу ужин. Пристав выходит во двор и видит там старшину, который явился на всякий случай за приказаниями, потому что известие о расправе с Саидом, об его молчании и предполагаемом выступлении казаков с быстротой молнии разнеслось по аулу.
—  Слушайте-ка, старшина, завтра, рано утром, мы выступаем; я доложу, что Габо при вашей помощи удалось удрать.
—  Но, господин пристав...
— Молчать!.. Свой доклад  я  пошлю только через две недели, если до тех пор вы не поймаете Габо или не узнаете, где он находится, то я представлю доклад, чтобы обложить ваш аул штрафом в 300 рублей. Но, если вы схватите Габо или откроете его убежище, доклад не пойдет, назначенное за голову Габо вознаграждение будет выдано вам.
Аульный старшина низко кланяется и уходит с тяжелым сердцем. Он сзывает старейших и самых уважаемых жителей аула в волостное правление и передает им слова пристава. Жители подавлены и не знают, как помочь делу.
Если Габо не схватят, то на аул наложат денежный штраф. Наступает ночь. Все объято сном.
В горнице мерно похрапывает пристав. Только мать Сайда сидит около сына, который к полуночи приходит в себя. Она рассказывает ему, что казаки завтра уходят, но, если Габо не будет найден, весь аул будет обложен штрафом.
Услышав это. Сайд взволнованно произносит:
—Мать, сегодня ночью Габо должен уйти он более не в безопасности здесь. Мы могли обмануть пристава и казаков, но с нашими это нам вряд ли удастся. Дай ему мое новое ружье и столько патронов, сколько он может с собою взять, также сыру и хлеба и отодвинь диван. Подожди, я встану. Сайд с трудом поднимается и держится рукой за стену. Мать отодвигает диван и поднимая люк. Габо выскакивает из своего убежища и останавливается при виде Сайда.
— Сайд, что с тобой?.. Ты болен?..
Но Сайд не отвечает, он только многозначительно смотрит на друга. И гордость, и радость светятся в его взоре.
— Проклятые запороли его! — вмешивается в разговор мать Сайда, после того как она опять поставила на место диван, — Но он был верен тебе, не хотел тебя выдать.
В словах ее звучат гордость и ненависть. Затем она уходит из горницы, чтобы принести пищу, которую Габо должен получить на дорогу.
—Сайд!
Габо подходит к нему ближе.
— Сайд!
Больше он не может сказать ничего, но и это самая высшая награда для Сайда- Габо глубоко потрясен, чувства его выражаются в том, как он произносит имя своего друга.
Ужас, негодование, благодарность, участие...
— Габо! — вырывается у Сайда. — Помнишь ли ты еще тот день в степи, когда ты у меня похитил бурку, а я за тобой поскакал? Тогда ты не верил, но сегодня ты мне веришь?
— Да, я верю тебе и я навсегда твой.
Сайд не может стоять, шатаясь, идет он к дивану и ложится на грудь.
Подойди ближе, я должен поговорить с тобою.
Габо опускается на колени, кладет свое ружье возле себя, опирается локтями о край дивана и наклоняет свою могучую фигуру над лежащим другом.
— Габо, ты должен не позже сегодняшней ночи уйти отсюда, за твою голову обещана большая награда. Если они тебя не поймают, то аул будет обложен трехсотрублевым штрафом. Оставаться здесь очень рискованно. Но у меня в Кабарде есть присяжный брат, он работает лесником у князя Арасбиева, зовут его Мурад Пшабаев. Отдай ему это кольцо, и он будет знать, что я посылаю тебя, и сделает все, что только сможет.
Сайд снимает с мизинца старинное золотое кольцо, на котором вырезаны всевозможные изумительные письмена какого-то   незнакомого   (азиатского)   языка,   и передает его Габо. Тот надевает его на мизинец левой руки.
— Благодарю тебя, Сайд! Если аллах  дарует мне жизнь, я буду тебе так же близок, как в этот час. Удары, которые ты получил из-за меня, никогда не перестанут жечь мое сердце, но, когда настанет час моей смерти, тогда я умру так, что ты будешь мною гордиться, я горжусь тобою. Да поможет мне аллах пасть так, чтобы и дети, и дети детей всегда говорили бы о том. Как пал Габо, названный брат Сайда!
В это время входит мать Саида и приносит полотняный мешочек с провизией. Габо перебрасывает его через плечо и просит ее извинить за хлопоты, которые он ей доставил.
— Ты должен идти, Габо, скоро рассвет, а тебе надо пройти аул, пока темно. Возьми мое ружье — оно висит там.
Он показывает на стену.
— Твое ружье не чищено, у тебя мало патронов. Оставь его здесь и возьми с собою, сколько можешь моих патронов. Они лежат на шкафу.
— Габо чувствует, что он должен поблагодарить Саида, но ему не хватает слов.
— Сайд, ты знаешь...— дальше говорить он не может.
— Я знаю, Габо.
Габо вешает свое ружье на стену и снимает ружье друга, потом он засовывает, сколько может, патроны в патронные ремни, которые надеты у него на груди и вокруг пояса.
—До свидания, Габо.
— До свидания, Сайд.
Еще раз серьезно и спокойно глядят они в глаза друг другу. Еще раз жмет Габо руку Сайда и вспоминает о том, как при первой встрече он заглянул в его глаза: они были честные, и честно, правдиво поступил с ним Сайд, сдержал перед ним обет верности.
У двери он оборачивается... ему кажется, что он должен еще раз взглянуть на Саида, чтобы глубоко в душе своей запечатлеть его образ.
Сайд улыбается доброй, открытой улыбкой.
Габо охватывает как бы предчувствие, что он больше никогда уже не увидит друга. Он становится на колени рядом с ложем Саида, снимает с пальца   кольцо  данное ему Куарой, и надевает его Сайду.
— Сайд, если я умру, женись на Куаре. Скажи ей, что это было мое желание, последнее, и покажи ей кольцо.
.   — Габо, Габо!..
Сайд полон  противоречивых чувств: «Куара, единственная, которую он любил со   всем пылом своей кавказской крови, Куара, которой он пожертвовал, чтобы не нарушить верность перед присяжным братом. Куара опять вступает в его жизнь!»
— Нет, нет... да дарует тебе  аллах  долгую  жизнь в стране живущих — говорит он в глубоком волнении.
Габо быстро выходит из дома и скрывается в темноте.
«Сайд пострадал из-за меня, ради моего спасения»,— звучит в его ушах неотвязная мысль. Габо припоминает, как он похитил у Сайда бурку, как тот поскакал за ним, чтобы сделаться его другом, как он ему не доверял, но Сайд убедил его... а теперь эти раны, которые получил Сайд, чтобы спасти друга...
Габо решил покинуть Россию и пойти в ту землю, которая лежит по ту сторону большого моря, где никто не будет спрашивать, какое преступление совершил он на старой родине. Он решил начать там новую, честную жизнь, работать на фабрике. Затем Куару выпишет себе. Он глядит на свои большие, сильные руки.
Я буду работать, чтобы прокормить себя и Куару. Но взглянув на небо, он увидел, что на востоке начинает светать. Он пугается и возвращается к страшной действительности. Днем идти по степи он не может, возвращаться к Сайду через весь аул — тоже нельзя.
Ему приходит мысль, что в полуверсте от аула, возле священного грушевого дерева есть склеп, где прежние обитатели страны хоронили своих мертвых. Туда он спрячется на день, а когда стемнеет, пойдет дальше.
Пастух аула, пасущий лошадей, эту ночь спал не дома, а у толстой вдовы Коти. Ходили слухи, что они скоро повенчаются. Когда в темноте он возвращался домой, то заметил, что по улице аула пробирается какая-то вооруженная фигура.
— Не Габо ли это, тот беглец, которого    ищут?— мелькнула у него мысль.
Крадучись, он издали последовал за ним и увидел, как Габо направился к грушевому дереву, а затем через окно влез в склеп.
Темнота ночи уступила место холодному утреннему свету. Утренней зари еще не было, но слитые в ночной тьме небо и степь уже виднелись раздельно.
«Это Габо прячется», — решил пастух. Он пойдет дальше только вечером. 300 рублей, которые назначены за его голову, очень даже могут мне пригодиться, чтобы жениться на вдове Коти. В  голове его созрело решение. Он вовсе не думал о юности Габо, о его геройстве... Совесть не подсказывала ему — защити беглеца... Он не стыдился выдать его... Он хотел получить 300 рублей.
И пастух направился к старшине, но там все еще спали. Сегодня лошадей он предоставил стеречь обоим мальчикам, которых община дала ему в помощники, и решил ждать. Он ходил мимо дома взад и вперед, садился на ступеньки веранды, но, однако от внутреннего беспокойства не мог дольше ожидать и постучал в окно.
— Что случилось?— услышал он ворчливый   голос старшины. — Кто там?
Пастух назвал себя.
— Что же тебе нужно так рано? Старшина подошел к окну и поднял его.
— Важное дело,  очень важное! — пастух  робко осмотрелся кругом. — Я знаю, где находится беглец.
— Постой-ка, я сейчас выйду, — тихо и поспешно сказал старшина, опуская окошко, живо натянул платье и поспешил на двор к пастуху.
—   Где он скрывается?
— Дайте мне расписку, что мне выплатят награду, те 300 рублей, которые обещаны, и тогда я скажу.
Старшине хотелось бы выторговать половину себе, половину пастуху, но тот упрям.
—  Если мне не заплатят их, то пойду к беглецу, а уж этот, наверное, заплатит 1000 рублей, чтобы я его не выдавал,— пригрозил пастух.
Старшина вспомнил о штрафе, которым должен быть обложен аул, и уступил.
— Хорошо, ты получишь награду, где он?
— Прежде дайте мне расписку, что я указал вам место, где находится Габо.
Старшина ушел и через несколько минут вернулся с распиской.
Он отдал ее пастуху. Тот бережно засунул ее в свою черкеску, потом подошел к старшине.
— В склепе, под священной грушей. Старшина задумался.
«Хорошо, что пристав и казаки еще здесь. Солнце не для одного, а для многих взойдет сегодня в последний раз».
Отослав пастуха с приказанием обойти все дома и созвать мужчин в волостное правление и предупредив его, чтобы он не говорил, в чем дело, старшина поспешно отправился к приставу.
А Габо, ничего не подозревая, в ожидании вечера, сидел в склепе. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Место пользовалось дурной славой, и здесь его искать, конечно, никто не будет.
Через несколько часов ему показалось, что мимо окна промелькнула тень. Габо встал и выглянул наружу: он увидел, как какой-то мальчик проворно крался, прячась за грушевое дерево.
«Это шпион!» — пронизала его мозг мысль. Его рука приподняла ружье, но он опять опустил его, — он не может стрелять в ребенка.
Габо охватило беспокойство. Он вылез через окно и осторожно оглянулся вокруг: перед ним, на юге, — снежная степь и дальше увенчанные снегом великаны его родных гор, к западу — также бесконечная степь, на востоке аул, широко раскинувшийся в открытой степи, а к северу... он осторожно заглянул за угол и поспешно отступил  назад.
Широким полукругом, с приставом во главе и с подкреплением из нескольких ингушей, склеп окружили казаки. Они ехали шагом. Они знали, что сегодня будет перестрелка. Они приближались с севера, так как от старшины узнали, что беглец спрятался в склепе и что оттуда в окно можно наблюдать только с юга.
Габо понял, что его открыли, выдали.
«Как спастись бегством?»
Казаки и ингуши верхом — он же пеший.
Кроме того, теперь зима, и степь покрыта снегом... Летом он мог бы прокрасться в высокой траве... О, если бы он мог продержаться до вечера, но все это невозможно, значит...
Габо понял, что пришел его конец, но внутренне успокаивал себя, что все равно другого выхода нет. Теперь предстоит пасть так, чтобы Сайд гордился своим присяжным братом и чтобы после, по вечерам у огня дети и дети детей рассказывали друг другу, как пал Габо, сын Явзико. Он решился дорого продать свою жизнь и отомстить за Сайда.
« Я не один пойду, на тот свет, а моими предшественниками будут другие, которые объявят тем, что идет Габо, сын Явзико».
С ружьем в руках выходит он из склепа на дорогу и смело глядит на противников, которые его замечают.
Настоящая картина мужской смелости и кавказской красоты. Могучий в плечах, высокий, стройный, с откинутой назад черной папахой, с открытым лбом, с живыми быстрыми глазами, в которых светится безудержная молодецкая удаль, он походит в это миг на сказочного нарта-богатыря.
Он стоит с немного выставленной вперед правой ногой, с ружьем наготове в руках и видит, как мальчик, который перед этим заглядывал в окно, разговаривает с приставом и указывает на него; пристав кивает головой и движением руки отсылает мальчика.
Из аула появляется толпа всадников. Они развертываются в длинную линию и скачут все быстрее, чтобы захватить в большой круг к югу пространство вокруг склепа. Когда на западе они приближаются к казакам, то пускают своих степных когтей в галоп, машут над головами своим оружием и испускают военный клич своего племени.
Круг вокруг Габо замкнулся. Для него нет никакого спасения, кроме славного конца. Презрительная улыбка появляется на его губах.
«Живого они меня не возьмут! Габо не даст угнать себя в Сибирь, чтобы там работать на рудниках!» — мысленно произносит он.
Пристав выезжает вперед, чтобы вести с Габо переговоры, и делает знак рукой:
—  Сдайся, Габо, ты окружен!
Габо не сдается.
— Послушай-ка, пристав, и вы, ингуши, я не имею вражды против вас, между нашими родами не лилась кровь. Зачем же мне вас убивать? Пустите меня идти своей дорогой, я сюда больше никогда не вернусь.
—       Этого нельзя, Габо, сдавайся!
— Ну, если так, то получи же за Сайда!
Габо прицеливается и стреляет, — пристав хватается левой рукой за сердце и валится мертвый из седла.
— Пли! — командует Ефимов, и пули свистят вокруг Габо, который опять заряжает свое ружье, опять прицеливается и спускает курок. И Ефимов, простреленный в грудь навылет, валится с лошади, еще несколько раз вздрагивает его исполинское тело и затем вытягивается...
Одним диким, храбрым казаком меньше. Казаки, а также ингуши стреляют теперь в Габо; но когда они видят, как метко он попадает, то не решаются подойти к нему ближе. Они стреляют плохо и не попадают в Габо.
Габо начинает молиться;
—Ты, великий боже на небесах, помоги мне прежде, чем я паду сам, отправить на тот свет некоторых из этих собак. Помоги мне, святой Георгий подстрелить еще нескольких.
Потом он думает:
«Эти собаки не должны воображать, что я боюсь их».
Улыбаясь, он начинает ловко плясать лезгинку.
Казаки изумлены и невольно прекращают стрельбу, ингуши восхищаются Габо.
«Он хочет умереть как герой!» — говорят собравшиеся.
А Габо все танцует.
Он танцует перед лицом смерти, которая грозит ему сотней направленных на него ружей.
Раньше на праздниках и свадьбах он был лучший танцор; его грациозные движения, как слова песни, выражали его чувства; без устали можно было любоваться им, когда он, выделывая сложные па, кружился вокруг танцующей с ним девушки. Теперь же он танцует со смертью.
С вытянутыми, как полагается, руками пляшет он и видит себя в родном ауле танцующим с черноокой Куарой.
Куара!
Вдруг далекий, глухой треск, белое облачко дыма. Габо слышит, как, свистя, пролетает около него пуля. Но, несмотря на это, он до конца танцует свою лезгинку.
Когда он прекратил пляску, то видит, что пока он танцевал, ингуши намного сузили круг.
Он прицеливается из ружья:
— Назад!
В это время целится какой-то ингуш. Но прежде чем он успевает выстрелить, Габо нажимает курок, и ружье падает из простреленных рук ингуша.
Стрельба делается общей.
На холмах собралось пол-аула: женщины, старики, дети — все смотрят на этот неравный поединок. Пришли также и сестры Сайда. Одна из них несет в руках сверток, который ей дала мать. Это патроны, подходящие к ружью Сайда, которое тот передал Габо. А сама старуха не смогла прийти сюда: она сидит у постели сына, который мечется в лихорадочном бреду, не и силах помочь брату.
Габо же один сражается приблизительно с двумя— тремя сотнями противников. И многие из его пуль попадают в цель, так что казаки все еще не решаются приблизиться к нему вплотную.
Уже не один казак тяжело ранен, не один ингуш исходит кровью, а сам Габо неуязвим. Только патроны его убывают; на это и рассчитывают его враги. Он начинает прицеливаться еще зорче. Еще два казака, простреленные в грудь, упали с лошади, и Габо видит, что они лежат бездыханные.
Между тем к нему приближается ингуш Керик, стреляет сзади, попадает в него и пробивает ему правый локоть.
Рука висит теперь, бессильная и сломанная, Габо оборачивается с диким блеском в глазах и здоровой левой рукой кладет ружье на левое плечо. С невыразимым страданием удается ему поднять правую руку и нажать курок. Керик, простреленный в лоб, падает назад мертвый. Теперь стрельба Габо становится реже: заряжение ружья и нажимание курка вызывают ужасную боль и требуют огромного усилия; кроме того, последний патрон его пущен по врагам.
Но вот в воздухе летит сверточек и падает к его ногам. Сестра Сайда с севера подкралась к грушевому дереву и исполнила поручение матери — подбросила Габо патроны.
Он нагибается, чтобы поднять их, но в это время заряд попадает ему в правую сторону груди, затем второй в правое бедро. У него темнеет в глазах, он должен присесть. Он чувствует, что конец его близок, и молит святого Георгия дать силы, прежде чем самому отправиться в вечность, отправить туда еще одного врага. Молитва его услышана.
Как только противники заметили, что он ранен, круг их быстро сузился. Один из казаков, друг Ефимова, хочет отомстить за смерть товарища, осторожно с саблей в руке крадется он к раненому. Но едва он размахнулся, чтобы нанести смертельный удар, Габо открыл глаза и ружьем, которое он левой рукой держал за ствол, отбил удар, поднялся на одно колено и прикладом нанес казаку такой сильный удар по голове, что тот камнем свалился на землю.
Благодарю тебя, святой Георгий! — едва слышно шепчут его уста.
Габо становится стыдно своего обморочного состояния, он хочет идти... он отбрасывает прочь ружье, как ненужное, ибо не в силах заряжать его, и вынимает из ножен кинжал. Хромая, идет он к холму, где собрались женщины и жители аула.
Неужели он еще надеется на спасение? И снова пули свистят вокруг него. Но вдруг правая его рука невольным движением подбрасывается кверху... он прострелен в шею.
Опять Габо вынужден сесть; но левая рука крепко, держит кинжал, глаза  угрозой  смотрят на противника. На него галопом летит ингуш, брат Керика и, проносясь мимо, наносит Габо удар над глазами. Ни звука... Габо слеп лицо залито кровью. Второй ингуш несется вперед и на скаку могучим даром сабли отсекает от головы Габо левое ухо и нижнею челюсть.
К Габо с громким криком бросаются сестры Сайда и несколько подруг, чтобы прикрыть его своим толом, но Казаки грубо отталкивали их. Каждый хочет теперь вонзить свой кинжал в окровавленное, еще подергивающееся тело Габо.
В нем еще теплится жизнь: левая, вооруженная кинжалом, рука все еще делает слабые движения, будто наносит удары.
Слышится голос брата Керика:
- Габо, присяжный брат Саида, умирает как герой!- и вонзает в его храброе сердце свой кинжал.
Габо уже ничего не видит и не слышит. Однако последние слова он расслышал, поэтому на его иссеченном лице застыла гордая усмешка.
Ингуш отрезал ему правое ухо и засунул его в карман, как знак выполненной кровной мести.
Так пал Габо, сын Явзико.
Саид жив и поныне. Он пользуется всеобщим уважением и почетом.
После гибели Габо он вырыл его сокровища и владеет большим состоянием, которое употребляет на то, что бы помогать каждому кавказцу, который этого достоин, без различая племени.
Особенно охотно оказывает он свою поддержку тем молодым людям, которые хотят продолжать свое образование.
Саид женился на Куаре и от этого брака имеет много цветущих детей.
Старшего сына, черноокого, красивого мальчика зовут Габо.
Но с особенной любовью относится Саид к брату Габо, Магамату, в память клятвы, которая связывала его с Габо, и Магамат за это платит ему верностью и благоговением.